Category: транспорт

Category was added automatically. Read all entries about "транспорт".

Мои группы в Контакте

Древняя Месопотамия
История древнего Востока
Владимир Софроницкий
Надежда Андреевна Обухова
Евгений Боратынский
Владимир Щировский. Танец души
Александр Алексеевич Остужев
Философия истории и культуры
Густав Леонхардт

Чернышевский и слесарь Полесов

Совершал над собою насилие, перечитывая "Дар". И окончательно убедился в том, что 4 глава это суждение аристократа об интеллигенте. Причем суждение откровенно непорядочное.

"...у этого рассудительного юноши, который, не забудем, печется лишь о благе всего человечества, глаза как у крота, а белые, слепые руки движутся в другой плоскости, нежели его плошавшая, но упрямая и мускулистая мысль. Все, к чему он ни прикоснется, разваливается. Невесело в его дневнике читать о снарядах, которыми он пытается пользоваться, - коромыслах, чечевицах, пробках, тазах, - и ничто не вертится, а если и вертится, то, в силу непрошенных законов, в другую сторону, чем он того хочет: обратный ход вечного двигателя - ведь это сущий кошемар, абстракция абстракции, бесконечность со знаком минуса, да разбитый кувшин в придачу".

Неужели Чернышевский виноват в своей близорукости? Неужели аристократ Годунов-Чердынцев разбирается в снарядах с мастерством профессионального механика? Что же это глумление ближе всего напоминает? О, конечно же, Ильфа и Петрова и их пассажи о слесаре-интеллигенте Полесове.

"Однажды, после одного такого запоя, он вывел во двор, как барана за рога, мотоцикл, составленный из кусочков автомобилей, огнетушителей, велосипедов и пишущих машинок. Мотор в 1 1/2 силы был вандереровский, колеса давидсоновские, а другие существенные части уже давно потеряли фирму. С седла свисал на шпагатике картонный плакат «Проба». Собралась толпа. Не глядя ни на кого, Виктор Михайлович закрутил рукой педаль. Искры не было минут десять. Затем раздалось железное чавканье, прибор задрожал и окутался грязным дымом. Виктор Михайлович кинулся в седло, и мотоцикл, забрав безумную скорость, вын ес его через туннель на середину мостовой и сразу остановился, словно срезанный пулей. Виктор Михайлович собрался было уже слезть и обревизовать свою загадочную машинку, но она дала вдруг задний ход и, пронеся своего создателя через тот же туннель, остановилась на месте отправления — посреди двора, ворчливо ахнула и взорвалась. Виктор Михайлович уцелел чудом и из обломков мотоцикла в следующий запойный период устроил стационарный двигатель, который был очень похож на настоящий двигатель, но не работал" (12 стульев, глава 12).

Вот вам, пожалуйста, и двигатель, и задний ход.
Стало быть, интеллигента били с конца 1920-х годов справа и слева. А Набоков, как известно, читал роман, вышедший за девять лет до написания "Дара".

Веничка и Маршак

Сегодня задумался в метро, ушел куда-то в сторону от лекции, и пришло: до Венички единственным примером, когда человек долго ехал на поезде, а приехал обратно на вокзал, был "рассеянный с улицы Бассеянной" Маршака. То есть, Радищев доехал куда хотел, и Чичиков все время доезжал. И только интеллигент 1920-х не смог. Вот фабульные корни "Москвы-Петушков". Маршак и стоящие за ним обэриуты.

Чудо в Йене

В Германии по поездам всегда ходят контролеры. Полные, улыбающиеся дяди и тети. Вежливо попросят билет, щелкнут по нему чем надо и идут дальше.
Недавно я ехал из Веймара на свою квартиру в Йене. Был в доме Гёте, возвращался под вечер. И вдруг, взглянув на свой билет, с ужасом понял, что взят он только в один конец. Картина предстоящего позора сокрушила меня в секунду. А главное - я не понимал, не мог понять, как это я не заплатил за поездку туда и обратно? Ведь я же ясно помнил, как на платформе Jena-West сломался кассовый аппарат у входа на платформу, а второй аппарат, уже на самой платформе, был оккупирован пассажирами, и как я безнадежно совал 100-евровую купюру, а автомат не брал ее, и как сердобольная женщина помогала мне осознать, что опускать можно только более мелкие купюры, и как я... И дальше я понял, что просто недожал какую-то кнопку, и автомат выбил мне билет только в один конец.
И вот теперь настало время позора. Я не знал, что буду говорить контролеру. Я понимал, что уплачу какой угодно штраф, лишь бы это длилось недолго. Что потом перейду в другой вагон, потому что будет стыдно смотреть в глаза остальным гражданам вагона. Потом я обернулся. Контролер шел сзади, улыбался, раскланивался и элегантно компостировал билеты, как будто проделывал мастерский цирковой фокус. И так же элегантно, улыбаясь и раскланиваясь, он вдруг прошел мимо меня. На соседнем месте никого не было. Он не повернулся в мою сторону. Я понимал, что не смогу на него посмотреть. Но какая-то сила заставила меня это сделать. Я посмотрел на него, а он посмотрел на то место, где был я, и... ничего там не увидел. Посмотрел - и пошел дальше.

Когда я выходил из поезда (а от Веймара до Йены 14 минут), то увидел контролера, мирно курящего во время пятиминутной стоянки. Мне было суждено второй раз пройти мимо него, почувствовав тяжесть своего греха. Он посмотрел на меня, поняв, что я вышел из вагона и он не видел меня раньше. В его глазах было удивление. Я понял, что у него хорошая зрительная память. Он пропустил меня взглядом и сел в вагон.
И надо ж было такому случиться, что с тем же контролером я ехал через несколько дней в Геттинген. Я протянул ему билет, он вежливо его отстукал своей машинкой. Но при этом кивнул, как старому знакомому. Вспомнил, что где-то видел меня раньше.
Должно быть, это и называется чудом.

"Двойная жизнь Вероники". Автобусный вокзал в Нью-Йорке

В моей жизни была встреча с двойником. И когда я смотрю фильм Кесьлёвского, то не могу не думать об этой встрече.
4 июля 1998 года на автобусном вокзале в Нью-Йорке я увидел самого себя. Точнее, не себя, а свое подобие. Что я тогда испытал? Удивление, любопытство. Но ни страха, ни какого-либо мистического чувства не было, это я хорошо помню. Парень отличался от меня атлетическим телосложением, отсутствием растительности на лице, футболкой и спортивной сумкой через плечо, из которой торчала теннисная ракетка. Он ждал рейса на Новый Орлеан. В его фигуре была абсолютная уверенность, несокрушимость и сила. Он стоял в профиль и не видел меня. Потом повернулся, но посмотрел рассеянно и все равно меня не разглядел. Подали автобус, он вошел. Я остался стоять, пока автобус не отошел, и все время разглядывал его, спокойно сидевшего за стеклом. Он достал бутылку кока-колы и немного отхлебнул. Я заметил у него те же проблемы с зубами, что и у меня. Похоже, и там не обошлось без операции...
Он уехал. Я пошел садиться на бостонский автобус. Не прошло и двух часов, как мой самолет приземлился в JFK после многочасового перелета (9 с половиной часов от Петербурга), теперь предстояло ехать еще четыре часа. Меня тошнило, организм не привык к таким дорогам. И когда автобус тронулся, я понял, что скоро меня будет не только тошнить... Рвота приближалась стремительно. Я весь пришел в ужас от того, что меня сейчас будет рвать в американском автобусе посреди Нью-Йорка. Но чем больше я ужасался, тем сильнее были позывы. Тогда я решил насильно успокоить себя. Лег на переднем сиденье, на два свободных места сразу. Сумку подложил под голову. Стало легче. И вдруг я увидел его, моего двойника.
Вернее, сперва увидел, а потом как будто бы сам стал им. Я представил себе, что никуда не еду, а стою на вокзале, крепкий, накачанный, в желудке у меня пусто, хочется только колы, мне хорошо, я стою, смотрю по сторонам, у меня сегодня вечером барбекю и теннис с друзьями, я ниоткуда не приехал, я вообще не летел, я утром вышел из дома, я здоровый и спокойный как танк... Тогда я почувствовал, что иду по зеленой лужайке с теннисной ракеткой в руках, рядом какой-то маленький домик с флагом на крыше, стоят двое в шортах и несут подносы, а неподалеку квадратный деревянный столик, а из-за дома несут еще что-то, чего я не могу разглядеть, потому что несут еще издалека... И я упал в эту зеленую траву на лужайке, и мне стало прохладно...
Проснулся я за полчаса до Бостона. Попытался подняться - удалось. Позывы исчезли. Я был как будто бы пустой, и в то же время налитый силой. На вокзале меня встретили, и вечером в доме друзей я рассказал о своей встрече с двойником.
Но история эта не кончилась для меня и поныне. Образ двойника превратился в знак психического состояния. Когда я чувствую тяжесть в желудке или тошноту, когда меня одолевает чувство слабости, исходящее откуда-то из-под лопаток, - из моих глубин вызывается этот парень с теннисной ракеткой, и всякий раз его вид и связанные с ним переживания помогают мне избавиться от неприятных ощущений. Когда я вижу его, то знаю наверняка, что он есть, что он это не я, но бывают моменты, когда мы сливаемся и он помогает мне стать больше себя самого.

Каравайчук как перспектива Мандельштама

Вчера днем, около половины третьего, встретил в метро Каравайчука. Уже третий раз встречаю его в метро спускающимся по эскалатору. Он был в чем-то темном, и в темном берете, и в темных очках. Проводив Каравайчука взглядом, я подумал, что, наверно, вот так же должен был бы выглядеть Мандельштам, если бы он дожил до старости. Аутичный человек с высоким голосом, поющий самому себе какие-то грозные и торжественные гимны, не слышащий других, говорящий отрывками без начала и конца, но полными глубокого смысла, если вслушаться в них. Острые взмахи рук, нетерпимость в каждом слове, преодоление всего - людей, машин, воздуха. Совершенно петербургский тип.
А через полтора часа я сидел под сфинксами, у самой воды, дул ветер, накатывали легкие волны. И я вспоминал музыку Каравайчука, озвучившую этот самый пейзаж в "Монологе". И подумал, что на эту музыку и на этот пейзаж лучше всего легли бы именно стихи Мандельштама:

В Петрополе прозрачном мы умрем,
Где царствует над нами Прозерпина...

Или:

В Петербурге мы сойдемся снова,
Словно солнце мы похоронили в нем,
И блаженное, бессмысленное слово
В первый раз произнесем...

Вот. Каравайчук, как и Мандельштам, - блаженное бессмысленное слово, прозвучавшее в Петербурге.

Об этом - только по-русски

Расскажу-ка я вам историю, друзья мои.
Давно известно, что человек, попавший в некоторую ситуацию в определенной языковой среде, сможет вспоминать об этой ситуации только на языке этой среды. И вспомнился мне такой случай.
У нас в Петербурге с 1995 по 2004 год была закрыта станция метро "Лесная", потому что затопило тоннель, а у властей не было денег и часу его отремонтировать. Чтобы добраться до следующей станции "Площадь Мужества", пустили бесплатный автобус номер 80. На нем добирались на занятия студенты Политеха, среди которых было много афроазиатских иностранцев. Иностранцы запоминали русские слова без отрыва от действительности, в которой они были уместны.
И вот Париж, жаркий август 2007 года. Я еду в метро из Версаля. Вдруг объявляют, что на следующей станции не принимают поезда, задержка будет до вечера, поэтому у выхода со станции будет ждать бесплатный автобус. Жуткая жара, вваливаюсь в переполненный автобус (кажется, в него вошли пассажиры большинства вагонов нашего поезда). А тут еще длинная дорожная пробка. Все мокрые, обливаемся потом. Все, разумеется, разноязычные, но речь по большей части французская. И вдруг я слышу, как африканец напротив меня отчетливо произносит: "Мать твою! Восьмидесятый автобус!"
Думаю, что в этой пестрой парижской толпе до конца понял его только ваш покорный слуга.

Логика страны Постсоветов

История первая.

Прихожу в мебельный магазин заказывать книжный шкаф. Приемщица оформляет договор, но не говорит, сколько стоят подъемные у грузчиков. Спрашиваю. Посылает меня вниз, на склад, чтобы я спросил у них сам. На мой вопрос, не может ли она сама узнать у них о цене по телефону, заявляет: "У НАС ТАКОЙ МАГАЗИН, ВООБЩЕ МЫ ТАКАЯ ИДИОТСКАЯ СТРАНА, поэтому телефона у меня нет. Спускайтесь сами и узнавайте". На мой вопрос, что им мешает стать нормальным магазином, мешает ли достигнуть этого идеала Путин, КГБ или министерство деревообрабатывающей промышленности, отвечает: "Понимаете, все у нас устроено вот таким образом, что клиенту неудобно". На тот же самый вопрос, заданный второй раз и уже в личной форме ("что лично Вам мешает нормально обслуживать клиента?"), неохотно ищет в мобильнике телефон склада... И НАХОДИТ ЕГО, И ЗВОНИТ, И ВСЁ УЗНАЁТ! Вид у нее после этого такой, как будто весь день пахала на быках.
Вот так оправдание! Мы такие, поэтому ничего для Вас делать не будем. Вы же должны войти в наше положение. Но когда сильно насядешь - делают, при этом пыхтя, кряхтя, как будто смену сверхурочно отрабатывают. Не хотят быть больше, лучше или иначе, чем традиция предписала им быть.

История вторая.

Еду в троллейбусе. Полно народу, кондукторша где-то ходит, деньги не передают, никак не заплатить, а скоро моя остановка. Кричу на весь троллейбус: "Мне на следующей выходить, хочу заплатить, подойдите, пожалуйста!" Пока кондукторша подходит, слышу перед собой возмущенный голос бородатого человека диссидентско-эмигрантской наружности, хорошо одетого, явно небедного: "Вы с ума сошли! Вы собираетесь платить этой власти?!" Кондукторша подошла, я расплатился, взял билет и ответил ему: " Я хочу заплатить водителю, кондуктору и городу. По-Вашему, борьба с властью заключается в обкрадывании городского бюджета? Простите, но у Вас извращенная воровская логика!" На что он с достоинством ответил: "Вот заплатили бы лично кондукторше в карман, а потом водителю, если Вы уж так хотите платить. А власти платить не надо, Вы этим ее только поощряете к бесчинствам, которые она творит". Я, разгадав, откуда прилетела эта пестрая птица, в лоб спросил его: "А что, у себя в Америке Вы тоже не платите государству?" Он раскрыл рот, чтобы мне ответить, но промолчал. Окружающие явно одобряли его слова, кондукторша лишь покачала головой. Вот такое у нас в России диссидентство, мелкоуголовное. Бороться с властью означает обирать свой собственный город, и в результате - самих себя.

История третья.

Некоторые профессора нашего университета ездят только в общественном транспорте, хотя кругом полно маршруток. Они готовы часами мерзнуть на остановке, но в коммерческий транспорт не сядут. Я однажды спросил одного такого несчастного стояльца, почему он не садится в маршрутку. "Не хочу кормить капиталистов, которые наживаются на нашей нищете" - таков был ответ. Было такое выражение: "На зло маме отморожу уши". Выводы делайте сами.

О славе

Прочитал, что можно прославиться, если опубликуешь в ЖЖ статью, которая попадет в какой-то топ-лист. Это обеспечит тебе сразу тысячу друзей.
Сперва подумал: напишу-ка я что-нибудь топовое и хитовое, пойду-ка прославлюсь.
Потом подумал: а зачем мне тысяча друзей? Пожалуй, я в такой толпе не смогу и двух слов сказать. Да и вообще затеряюсь.
А затем подумал: зачем мне вообще нужна слава?
Машина мне не нужна. Если от дома до работы ехать на машине, то как раз полтора часа простоишь в пробках, а на лекции опаздывать нельзя. Без машины-то я и за сорок пять минут доберусь.
Дача нужна, конечно... Но как подумаешь, что на даче надо постоянно работать - нет, пожалуй, не нужна.
Нужно ли мне, чтобы узнавали на улице? Ой, боже мой, нет, ни в коем случае. Я тогда не смогу полноценно ездить в метро, тем более, не смогу в метро отключиться от всего и думать о лекции. И так уже началось. Идешь от метро до работы - каждый десятый здоровается. Студентов-то много было, и сейчас много, вузов-то не сосчитать. Где я только не работал! И помнят, надо же. Иногда идет тебе навстречу человек, здоровается, а ты проходишь метров сто - и только тогда вспоминаешь, в каком году и где он сдавал тебе экзамен. А еще смешнее, когда твои бывшие студенты здороваются с тобой в Париже или в Берлине. Чувствуешь себя суперзвездой. И этого хватает, чтобы не захотеть быть узнаваемым в большем масштабе.
Ехал я как-то с Фёдором Двинятиным в метро. Мы стояли и беседовали, на нас (разумеется, на него одного) были направлены десятки глаз одновременно. Мне казалось, что его расстреливают. Он старался не замечать, смотрел в мою сторону. Я понял, что он до сих пор не привык. А уж я бы никогда не привык, и насилу выдержал тогда эти взгляды, хотя они были мимо меня. Нет, спасибо, узнаваемым быть не хочу.
Нужно ли мне быть известным? Уже. Знают не меня, а мои работы, и это лучше всего.
Нужно ли быть популярным? Нет. Плохо чувствую себя в большой толпе, стараюсь не ходить на собрания. Зал в 150 человек беру легко. Но не собой, а тем, что говорю. И пусть этот зал думает не обо мне, а о предмете, ради которого собрались.
Собственно, желание славы на том и заканчивается. Такие вещи, как полезность, насущность и бессмертие, идут ступенями выше и не зарабатываются постами, попадающими в топ.
Что же, значит, слава мне не нужна.
Ну, так и не буду я писать ничего топового и хитового.
Пойду-ка я спать.

Мадонна с цветком

Возвращался из Пушкина, где сегодня дивно играл на аллее перед Екатерининским дворцом одинокий флейтист Сасун Аракелян http://video.yandex.ru/users/ana139/view/1/. "Вальс" Доги в барочном интерьере - это было что-то. Уходить не хотелось, но пришлось. Сперва маршрутка, потом метро. В метро, где продолжал звучать вальс, увидел чудо чудное, диво дивное. Напротив меня сидели мать и дочь. Мать - светлая и полноватая, дочь - худенькая, с подвижными мечтательными глазами и невозможностью сидеть на одном месте. Сколько раз наблюдал материнские окрики, материнскую брань, даже шлепки! Но сегодня было так... Когда дочь повышала голос - мама делала изящный жест рукой вниз, и голос дочери становился тише. Когда девочка слишком активно начинала перемещаться с сиденья на сиденье - мама делала жест двумя руками вниз, и дочь немедленно поправляла чуть задравшуюся юбку. При каждом движении девочки мама улыбалась, на каждый ее вопрос отвечала точно и все с той же непритворной улыбкой. Потом она взяла девочку на колени и взгляд ее полностью сосредоточился на ней. Взгляд был острый, лучащийся и улыбающийся, в нем жила тихая радость. Дочь повернула к ней лицо и тоже улыбнулась. Я понял, что присутствую при чуде: мать и дочь живут на одной волне, им не нужно слов, чтобы понять друг друга. Закрыл глаза, чтобы вспомнить, где я раньше видел эту женщину... Вспомнил. "Мадонна с цветком". И это было так долго... Поезд шел пятьдесят минут. И все это время ее настроение не менялось. Оно оставалось таким же светлым и радостным. А ее руки показались мне руками дирижера. Она исполняла свою дочь с пониманием каждой ноты. И дочь отвечала ей, как музыка.