banshur69 (banshur69) wrote,
banshur69
banshur69

Categories:

Месопотамия у Мережковского-2

 

1. Два основных образа вавилонской культуры – мистериальный образ Таммуза и мифологический образ Гильгамеша. Таммуз и Осирис – две тени Сына (Христа), воплотившегося только в Израиле. Оба связаны с Матерью-Женой, и воскресают потому, что их оживляет своим нисхождением в Преисподнюю Мать. Гильгамеш – предтеча Фауста, понимающий, что знание не дает живому вечной жизни. Но он не принимает брачного предложения Иштар и тем самым отказывается от Матери, а ведь только она способна воскресить умершего своей любовью. Поэтому Таммуз через Мать воскресает, а Гильгамеш через отказ от Матери умирает.

 

Гильгамеш как Фауст. Трагедия знания, знание не дает новой жизни[1].

Древо Познания не есть Древо Жизни: кто вкусит от первого, не вкусив от второго, смертью умрет. Несоединимость двух порядков, бытия и мышления, вот источник Гильгамешевой-Фаустовой трагедии[2].

Энкиду проклинает Блудницу: тоска о потерянном рае[3].

Гильгамеш не знает покоя[4].

Гильгамеш познал в смерти человека (Энкиду) смерть человечества[5] и решил воскресить его[6].

Он хочет узнать тайну смерти, не узнав тайну жизни (XII таблица)[7].

Путь Гильгамеша – путь Вавилона и Ассура, путь всего человечества[8].

Гильгамешева трагедия, в мифе неразрешимая, разрешается в Таммузовой мистерии[9].

Таммуз – после Атлантиды[10].

Бога должно заклать[11].

Бог умер однажды, чтобы человек родился, и снова умер, чтобы человек воскрес[12].

Небесная Мать в аду (Таммуз – Супруг-Дитя).

Вечной жизни живых ищет Гильгамеш и не находит; воскресения мертвых ищет Таммуз и находит.

Человек умер – умерло человечество: таков смысл Гильгамешева мифа, а смысл мистерии Таммузовой: человек воскрес – воскресло человечество[13].

Связан пол с личностью на обоих полюсах: восстановление, исполнение личности есть воскресение; но личность без пола – тайна Одного без тайны Двух – не может исполниться. Вот почему не находит Гильгамеш вечной жизни: воскресительница мертвых, muballitat miti, – есть богиня Иштар, а ее-то он и отверг[14].

 

Гипотеза Гильгамеша-Фауста красива, но несостоятельна. В первой части эпоса (IVI) Гильгамеш не искал познания, он хотел славы и стремился к воинским подвигам. Во второй части (VIIX), утратив друга, Гильгамеш стал искать вечной жизни тела. И только в конце своего пути он приобщился к познанию событий эпохи потопа (XI). Его дорога пролегла от жизни к познанию. Поэтому вряд ли его путь можно сравнить с путем Фауста. Гипотеза о бессмертии, получаемом через богиню, глубока и оригинальна. В самом деле, во множестве гимнов и надписей шумерского и аккадского времени говорится о том, как простой человек (Саргон) стал царем после любви с Иштар[15] или о том, как царь (Нарам-Син, Шульги, Шу-Син) стал богом после священного брака с богиней[16]. Иштар в ипостаси Гулы действительно считалась воскресительницей мертвых. Однако, с точки зрения фабулы текста Гильгамеш отказывает Иштар, потому что он боится разделить судьбу остальных ее мужей, которым Иштар уготовила гибель или превращение[17]. Повлиял ли факт отказа от брака с Иштар на последующую утрату Гильгамешем бессмертия – этого из самого эпоса установить не удается.

 

2. Вавилонская коллизия существует для автора в контексте его рассуждений о ходе истории. На смену миролюбивой вавилонской культуре приходит ассирийская как предтеча Рима. Вместе с ней появляются индогерманцы, кони и железо – символ воинственной динамики предхристианских времен и войны всех против всех. Илиада в сравнении с Гильгамешем – это уже духовное падение человечества[18].

 

От Вавилона к Ассирии – от мира к войне… Ассирийцы – «первые римляне» во всемирной истории[19].

С рождением или зачатием Ассура почти совпадает появление боевого коня в Западной Азии (около 2000 года до Р. Х.), а также и нашего индогерманского племени. Медленный вол заменяется быстрым конем, мирный плуг – боевой колесницей. В коне – уже наша стремительность, наш полет неистовый.

После коня – железо (около 1000 года до Р. Х.), кажется, оттуда же, из нашей индогерманской полуночи, железо, «металл Сэта», дьявола, по слову египтян, или братоубийцы Каина, по сказанию Талмуда: Каин – «первый ковач железа» (Талмуд)[20].

От Вавилона к Ассирии, от Ассирии к Риму, от Рима к нам – пламя войны разгорается, и происходит то, что мы называем «прогрессом», –  постепенное одичание, огрубение, озверение человечества[21] [6, 386].

 

Современная наука полностью подтвердила эти слова. Историк месопотамской религии Т. Якобсен писал в 1970-е годы об огрубении нравов и нарастающей брутальности правителей в конце III тысячелетии до н.э.:

 

Раннединастический период в начале III тысячелетия был, по нашему определению, «героическим периодом», когда война – война всех против всех – стала привычным явлением. Когда со всех сторон грозила опасность, человек искал спасения в воинской доблести: идеал героя – субъекта эпических и героических сказаний – побуждал его полагаться больше на способность человека к подвигу, нежели на благоволение богов… Во II тысячелетии происходит осмысление опыта и неумолимое крушение прежнего самонадеянного героизма, бросающего вызов смерти… однако дается решительный отпор и другой крайности – паническому страху смерти, который, приобретая параноидальный оттенок, превращается в разновидность донкихотства, преследую­щего заведомо недостижимую цель – обретение жизни бесконечной… Начало I тысячелетия было зловещим… Мир, в котором еще можно было как-то существовать, теперь рухнул и пришел в полное запустение. В подобные критические времена, как мы отмечали выше, охваченные отчаянием люди склонны обращаться за спасением к силе, к герою-воителю… Но если в III тысячелетии в идеализированном героическом образе представал защитник и правитель, то в I тысячелетии наблюдается нечто почти полностью противоположное: воин выступает теперь не защитником – он становится источником угрозы, изображается дикарем, убийцей, равно опасным и для врага, и для друга, участником смуты и даже ее зачинщиком. Если и можно умиротворить его, то разве униженной лестью, восхваляя его способность внушать ужас… Бог мятежа и убийства без разбора Эрра выдвигается на первое по значению место – именно он наиболее соответствует представлению о силе, превратившей мир в то, чем он ныне стал, – и наделяется верховной властью… Первое, что бросается в глаза при переходе от религиозных материалов предыдущих периодов к религиозным материалам I тысячелетия, – это такие новые черты, как сосредоточенность на смерти и притупление чувств… Сам ритуал в значительной мере утратил тонкость чувства в I тысячелетии… Самому жестокому обращению подвергаются и верховные боги – Ан и Энлиль. С Ана, например, заживо сдирают кожу и отрубают ему голову; у Энлиля вырывают глаза»[22].

 

3. В свою очередь, история политическая отражается в духовной истории. Бог (Думузи, Осирис) сначала должен умереть, чтобы Человек родился. А затем Бог (Христос) должен умереть второй раз, чтобы Человек воскрес. Оба раза жизнь начинается с Матери, поэтому восхождение Венеры-Иштар-Мами приветствуется волхвами как знак рождения Христа[23].

 

Гипотеза о восхождении именно Иштар во время рождения Христа имеет для ассириолога большую привлекательность. В средневавилонском комментарии на календарные месяцы и праздники сообщается, что в X месяце (григорианский декабрь – январь, зимнее солнцестояние) устраиваются праздники в честь небесного бога Снна и восходящей Иштар, этот месяц называется «месяц великого сияния Инанны»[24]. Если учесть, что Рождество Христово соотносится именно с периодом зимнего солнцестояния, то сроки великого сияния Венеры и восхождения звезды Рождества в Евангелиях совпадают. Однако совпадают они только для христиан, живших после IV века, когда была канонизирована дата Рождества. О более ранних представлениях ничего не известно.

 

***

Таким образом, несмотря на последовательное вписывание месопотамской культуры в теорию трех эр и религий, идущую от Иоахима Флорского, Мережковскому удалось достаточно полно очертить ее контуры и определить основные свойства. Он пользовался научными материалами, соответствовавшими последнему слову науки того времени, знал множество текстов в европейских переводах и смог выдвинуть очень интересные и оригинальные даже для наших дней гипотезы. Его понимание вклада народов древней Месопотамии в мировую культуру, его глубокое, наполовину интуитивное знание духовной культуры Ближнего Востока совершенно согласуются с современным пониманием Древнего Востока как одной из стадий в культурном развитии человечества. Но то, что можно назвать посланием Мережковского, само содержание его «письма в бутылке», как нам представляется, еще далеко не осознано современным обществом. Между тем оно представляет собой новую оригинальную историософию, корнями связанную с христианской эсхатологией и заслуживающую рассмотрения в качестве одной из культурологических концепций, которые оставил нам Серебряный век.



[1]Мережковский, Тайна трех. C. 424.

[2]Ibid. C. 425.

[3]Ibid. C. 436.

[4]Ibid. C. 440.

[5]Мережковский, Тайна трех. С. 441.

[6]Ibid. C. 447.

[7]Ibid. C. 450.

[8]Ibid. C. 453.

[9]Ibid. C. 455.

[10]Ibid. C. 457.

[11]Ibid. C. 474.

[12]Ibid. C. 477.

[13]Ibid. C. 485.

[14]Ibid. C. 519.

[15]Westenholz J. G. Legends of the Kings of Akkade. Winona Lake, 1997. С. 40-41.  

[16]Klein J. Three Šulgi Hymns. Bar-Ilan, 1981. С. 136-145.  

[17]Parpola S. The Standard Babylonian Epic of Gilgamesh. Helsinki, 1997. Табл. VI, стрк. 51-79.  

[18]Мережковский, Тайна трех. С. 437.

[19]Ibid. C. 384.

[20]Ibid. C. 385.

[21]Ibid. C. 386.

[22]Якобсен Т. Сокровища тьмы. История месопотамской религии. М., 1995. С. 260-261.  

[23]Мережковский, Тайна трех. С. 357.

[24]Емельянов В. В. Ниппурский календарь и ранняя история Зодиака. СПб., 1999. С. 123.

 

Tags: Мои публикации
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments