banshur69 (banshur69) wrote,
banshur69
banshur69

Categories:

Около Ломоносова


1. Постоянное цитирование отзыва цесаревича Павла на кончину Ломоносова уже достало. Сперва напомню документ - дневник павловского дядьки:

 
5 апреля 1765 г. Вторник. Встал в семь часов. Приехав, я сказал ему о смерти Ломоносова. Ответил: «Что о дураке жалеть, казну только разорял и ничего не сделал».

А теперь напомню дату рождения Павла - 20 сентября 1754 г. по старому стилю.

10-летний малец сказал ерунду (причем не для записи), а взрослый лизоблюд записал эту ерунду как слова зрелого государственного мужа. Мало ли кого и как обзовут дети! Но ни мальчик, ни царедворец представить себе не могли, что этой записью воспользуются историки-марксисты, чтобы доказать неприязненное отношение царской власти к  Ломоносову.
...Так что дурак в сем случае совсем не Ломоносов и даже не Павел. И про отзыв нужно забыть.

2. Жил в Ленинграде такой замечательный ученый Наум Михайлович Раскин. Он был историк химии и горного дела в России XVIII века, издавал архивы всех крупнейших химиков и минералогов ломоносовской эпохи. Мне посчастливилось общаться с ним в мои 11-14 лет. Раскин имел две пламенные страсти: любовь к врагам Ломоносова и нежность к ученым, не имеющим портретов. Ломоносова он считал первым большевиком в русской науке, распространяя на него характеристики, вычитанные из писем Шумахера и Тауберта. Все академики и даже лаборанты, которых не жаловал Ломоносов, были его любимыми героями. Раскин написал и издал в 1952 году книгу о лаборанте Ломоносова Василии Клементьеве, которому тот в приступе бешенства опрокинул на голову склянку с соляной кислотой. Тогда, в 52-м, это был беспримерный акт гражданского мужества: безродный космополит Раскин ополчился на самого прославляемого русского ученого мужа, посмертно защитив ученика от его гнева. И это прошло, потому что книг по истории химии партия не читала. Раскин понял, что можно и все остальное. И в последующие 30 лет писал исключительно о задвинутых на второй план академиках, которые не удостоились изображений: Карамышеве, Лаксмане, Якове Захарове - первом русском человеке, взлетевшем на воздушном шаре в 1804 г. Единственный ученый, портрет которого с невероятными усилиями был обнаружен Наумом Михайловичем где-то в Прибалтике, красиво назывался Аполлос Аполлосович Мусин-Пушкин. Все эти книги, выходившие в серии "Научные биографии" маленькими тиражами, постоянно дарились мне с самыми трогательными надписями. Раскин учил меня помнить людей за их дела, а не за звания и не за посмертные мнения о них. Помнить даже тогда, когда нельзя посмотреть в их лица. Это был великий урок нравственности в науке. В начале 80-х Наум Михайлович начал писать итоговую книгу своей жизни, самую запретную, самую таинственную, о которой говорил мне не иначе как шепотом. Еще бы - эта была книга об Иоганне-Фридрихе Генкеле! О том самом, который выгнал Ломоносова-студента из Фрейберга, чем лишил свои труды светлой памяти и добрых слов от русских ученых. Раскин прочел все генкелевские архивы (он получил их из Германии в фотокопиях) и пришел к выводу, что Ломоносов систематически использовал в своих минералогических трудах идеи и методы Генкеля, никогда не ссылаясь на них и на его имя. На дворе стоял 84-й год, и Министерство Правды закрыло этой книге дорогу к читателю. Вместо "Генкеля" Раскин выпустил книгу о Кулибине, но вышла она уже после его смерти. Я так и не знаю, был ли дописан "Генкель". Наума Михайловича не стало в начале 86-го, ему было 79, главный труд его жизни остался неизданным. Я помню, как спросил моего пожилого собеседника, гуляя с ним по комаровской аллее летом 83-го года: "Неужели Ломоносов был плохим ученым?" Наум Михайлович очень спокойно ответил: "Нет, что Вы, он был хорошим ученым, даже замечательным. Просто... человеком нужно быть..." 
Меня до сих пор приводит в изумление совершенно потусторонняя задача Раскина - восстановить добрую память и примирить конфликты людей, живших двумя столетиями раньше. Вызволить из забвения незаслуженно забытых. Книги об этих забытых издавались мизерными тиражами, их почти никто не читал, иллюстраций не было, не было даже лиц. Но он был убежден, что само по себе, даже при отсутствии читателя, его дело сделается внутри самой истории. И Ломоносов крепко подумает, прежде чем опрокидывать колбу на голову Клементьеву, потому что почувствует на себе укоряющий взгляд Наума Раскина. 
Tags: Встречи
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 6 comments