banshur69 (banshur69) wrote,
banshur69
banshur69

Category:

Венок сонетов Виктору Шкловскому (1994)

Это случилось 15 июля 1984 года. Ему был 91, мне - 15.  Через десять лет после нашей встречи я написал ему прозаический венок сонетов. Не знал, куда отдать. Пускай живет здесь.

                                 

                           

                                            Венок сонетов Виктору Шкловскому.

 

1.

Было два Шкловских...

Недавно, встретив приятеля, сказал мимоходом, что собираюсь писать о Шкловском. Он обрадовался: “Обязательно напиши ! По его книгам я изучал звездное небо !” Он думал, что речь идет об Иосифе Самуиловиче Шкловском, астрономе и популярном писателе. Я сказал ему: “Это совсем не о нем, и не надо изучать звездное небо по книгам”.

Было два Шкловских: тот был астрономом, этот - звездой, но они не увидели друг друга. Звезда Виктора Шкловского не открыта до сих пор. О нем пишутся диссертации как об ученом и писателе, но этого мало: Шкловский - прежде всего человеческий феномен. Открытию человека, как всегда, как и сотни лет назад, мешает привычка изучать звездный мир по книгам.

 

 

II.

 

 

Виктор Борисович Шкловский, старый писатель, жил в писательском поселке Переделкино, почти у самой церкви, в которую не верил. Его улица называлась Зеленый тупик. В названии была зашифрована страна: в тупике прорастала, борясь с колесами машин и лязгающими затворами заборов, молодая зеленая жизнь, уходящая за ограду кладбища. Виктор Борисович Шкловский страдал от закупорки вен, имел собаку-спаниеля, толстую, но изящную трость, и был обожаем творческой молодежью, искавшей в нем то Маяковского, то Горького, то Блока, реже - Хлебникова, и никогда - его самого. Виктор Борисович Шкловский имел бессонницу и толстую телефонную книгу. В ней были номера людей, которым нельзя позвонить.

 

 

III.

 

 

Виктор Борисович Шкловский, когда он работал, становился Виктором Шкловским, и это не ерунда, а большая разница. Виктор Шкловский - имя без отчества - стоит на обложках всех его главных книг. Виктор Шкловский не отрицает своего отчества - он просто не хочет впутывать его в споры об искусстве. Виктор Шкловский - это не другой человек, а другое отношение к человеческому. Если угодно, это первое остранение...

Но обо всем по порядку. Виктор Борисович Шкловский родился в Петербурге 25 января 1893 года в доме на Знаменской площади. Виктор Шкловский родился в Петрограде в 1914 году книгой “Воскрешение слова”. Тогда же родился и ОПОЯЗ - Общество по изучению поэтического языка, состоявшее из людей, имевших непомерные претензии: они хотели объяснить чудо художественного слова, потому что не верили в чудеса. Чудо рождается воображением. Виктор Шкловский, ставший идеологом неверия в чудеса, сразу начал открывать то, чего нельзя вообразить. Вот его

идеология, потерпевшая мелкие убытки от времени, но не измененная и не изменившаяся впоследствии:

 

IV.

 

 

Искусство противостоит жизни как видение потоку бессознательного. Искусство заостряет внимание, оно отдергивает завесу будущей реальности, то есть оно - образ становящегося как уже совершившегося. Искусство не занимается тем, что есть сейчас. Оно освещает дороги, но не создает их.

В искусстве интереснее всего сюжет, поскольку сюжет - это человек, сдвинутый с места. Сюжет сам по себе произволен, но сцепление и повторение сюжетных линий у разных народов заставляет думать о всеобщей закономерности сюжетных превращений, которую необходимо открыть.

Художник может видеть мир не только своими глазами. Он описывает вещь как в первый раз виденную и не называет привычного для всех ее имени. Это и есть остранение - уши Пушкина под колпаком Юродивого, обнаженное знание Толстого под удивленным лицом Пьера при Бородине.

 

V.

 

 

Поток бессознательного хочет поглотить видение. Вторым остранением Виктора Шкловского было окружение Страной.

В пору, когда революция всем была нужна для чего-то, Шкловскому она была необходима просто для дыхания. Человек, сдвинутый с места, уже близок к революции. Но человек, убежденный в отсутствии чудес и торжестве вечного изменения, по природе своей - сама революция. Он говорил: “Есть времена, когда все умеют ходить по проволоке, и это замечательно”. Еще он говорил (да не забудется !) : “И когда мир уложится в познании коротких и красивых по своей краткости форм, тогда воскресят Хлебникова. И не будут ругать футуристов. Это люди, которые хотели записаться в будущее и нужны будущему, если не во взмахах волн, то в глубоких расселинах между волнами. Вечным смыванием берега волны кормят разных не главных существ, которые не рыбы, но которые ощущают движение и жизнь воды как среды”. После революции пришло время “не главных существ”. Всех воспаривших магнитом власти и славы притягивали к земле Страны, запутывали в сети, прикрепляли к дачному участку - остраняли со всех сторон Страной Советов. Шкловскому, приехавшему навестить брата, показали на Беломорье технику землекопных работ - пока посмотреть. Провожая, спросили: “Как вы себя чувствуете у нас, дорогой Виктор Борисович ?” Виктор Шкловский ответил: “Как живая чернобурка в пушном магазине”.

 

VI.

 

Шкловского нельзя определить не только потому, что он беспределен. Всякое определение - водворение на место. Идеалом Виктора Шкловского всегда был “человек не на своем месте”.

Шкловского нельзя определить, но можно уподобить.

Шкловский - это Сократ, но Сократ без Платона. Рыночный шут, задающий человеку нечестивые вопросы о нем самом. Человек-движение, человек-слово, человек-спор. Известно, что люди с почтением относятся к тому, кто объясняет мир, но они всегда жестоки и беспощадны к человеку, изучающему человека. Шкловский, как и Сократ, занимался неблагодарным делом - объяснял поэтам, как они пишут. Над ним смеялись, показывали пальцем (большелобый низкорослый сатир !), ругали, - а Блок, гуляя однажды с ним по набережной, высказал осторожное сомнение: нужно ли поэту знать о себе все ? Шкловский это понял и перешел на прозу. Прозу изучать не то чтобы легче, а безопаснее - она менее очевидна как достижение, ее открытия для читателя как бы не самоценны. У Сократа, изучающего прозу, есть время для изменения своих мыслей.

 

VII.

 

Шкловский беспределен, как человек, желающий определить мир. Он говорил: “Меня интересуют законы мира, его модель”.

Виктор Шкловский - несостоявшийся Менделеев. Делом его жизни - неудавшимся - была периодическая система сюжетных мотивов. В первой половине жизни он был уверен, что все в искусстве определяется формой. Ближе к шестидесяти он скажет: “Так вот, когда Виктор Шкловский говорил, что нет ничего, кроме формы, он был глупый... Мне ясно, что содержание - это то, чем мы живем, это ветер, жара, метель, весна, будущее... Есть еще история и жизнь, которая одна”. Шкловскому суждено было понять нечто более ценное - человеческий характер искусства, который нельзя уместить в формы формул. Но вряд ли была бы возможна высокая простота последних мыслей без сложных и извилистых путей его молодых книг.

Шкловский покинул этот мир с тайной надеждой на будущую таблицу сюжетов. И на формулу жизни. И на модель мира. Все потому, что беспредельный человек хочет определить мир, он хочет увидеть его весь, сразу, в полном объеме. Тогда он посмотрит на этот мир - и построит свой...

 

VIII.

 

Как и у всякого беспредельного человека, желающего определить мир, у Виктора Шкловского были ошибки. Перечислять их все не хочется. Назовем одну - главную и самую серьезную.

Шкловский - Эйзенштейн литературы. Эйзенштейн не верил в чудеса, стремился преодолеть непознаваемость мира и думал, что течение времени можно изменить при помощи монтажа. Когда распался ОПОЯЗ, и ушла революция, и людей стали водворять на места “неглавные существа, которые не рыбы” - Шкловский ушел в кино и стал его философом. Пока Эйзенштейн монтировал, Виктор Шкловский громогласно заявлял: “Мир монтажен. Если ты художник - умей создавать и менять пространство”. Монтаж был для него овеществленным, ожившим сюжетом, и здесь Шкловский опять занимался своим главным человеческим делом. Он назвал его “пересиливание смерти памятью”. В искусстве это дело выгорело, в жизни произвольность монтажа была убита наступившей эпохой пирамид и подробностей.

Эйзенштейн кончил очень плохо, как Галилей он кончил: его заставили отречься от себя и ставить, как все советские мастера. Шкловский из философов ушел в сценаристы, но это не было его дело, а скорее всего - временное прибежище. Ошибка стала слишком очевидной: магия жизни и магия искусства - две разные магии, они вряд ли пересекаются. Первой в совершенстве владел Ленин, последней - Шкловский и Эйзенштейн.

 

IX.

 

Ошибки Шкловского - всегда оборотная сторона его открытий. Он говорил: “Художника, как и исследователя, интересует мир скрываемый, предсказываемый, предвиденный, анализированный, уже существующий в прошлом, но еще не выявленный”. Одного из своих любимых учителей Виктор Шкловский назвал “филологом, преодолевшим книги”.

Шкловский - филолог, преодолевший книги. Он много читал, еще больше думал - и узнавал не через факт, а через возможность факта в данном порядке вещей. Он, воистину как Менделеев, открывает элементы, которых нет, но которые должны быть, и которыми определяются некоторые видимые свойства предметов.

Вот пример: Шкловский любил эпос о Гильгамеше, но во всех книгах упорно называл его повестью. Если бы он прочел хоть одно ученое исследование о “Гильгамеше”, то узнал бы, что это поэтическое произведение, обладающее размером. Но Шкловский не читал ученых исследований о “Гильгамеше”, поэтому оказался прав не по факту, а по существу. В самом деле, повествовательное, сюжетное начало эпоса заставляет считать его на стыке поэзии и прозы. Введение в речь героев прозаических высказываний, наличие предложений, вводящих прямую речь и ритмически отличных от остального текста - все это черты прозаического произведения. Шкловский угадал в “Гильгамеше” первую попытку цельного сюжета, которая удалась как первый шаг человека к человеческому. В этом открытии проступили черты другого, главного: в искусстве остается только сказанное о человеке, а говорящее о человеке всегда имеет сюжет.

 

X.

 

Открытие Шкловского: человек бессмертен, потому что имеет сюжет. Сюжет представляет собой изменение человека, которое названо “душевным переодеваением”. Душевное переодевание подобно литоте - фигуре, которая, отрицая, подтверждает. Отрицая свои ошибки и заблуждения, человек подтверждает себя как идущего дорогой будущего. Шкловский говорит: “... будущее встает из тумана вместе с Солнцем и дорога в будущее существует”. Дорога в будущее - дорога на восход Солнца, и вот отчего Виктор Шкловский так привязан к Гильгамешу: Гильгамеш идет на восход Солнца, в страну бессмертия, к пережившему потоп старцу. Старец отдает ему бессмертие, так что Гильгамеш может увидеть и узнать его. Но воспользоваться бессмертием человеку не дано: Гильгамеш теряет подарок старца. Тогда герой возвращается в свой город и высекает рассказ о виденном, узнанном, но утраченном бессмертии на каменной стэле. Шкловский говорит: “Искусство есть пересозданное время” и “Искусство - пересиливание смерти памятью”. И сам он подобен доисторическому старцу, накопителю бессмертия, который раздаривает лучи солнечного восхода. Гильгамеш для него - человек искусства, он изучает его следы во времени, наблюдая из вневременных пространств. Вспомним Пастернака: “привлечь к себе любовь пространства, услышать будущего зов” - синонимы бессмертия.

Объяснение Шкловского: человек бессмертен, потому что движется в пространстве на восход Солнца, к месту накопленного бессмертия. Там он видит его, узнает, но не получает. Это и есть сюжет: все как прежде, но истина уже была, - и человек меняется.

 

XI.

 

Личный сюжет Виктора Шкловского: от Маяковского к Толстому, от Толстого к Чехову и Шекспиру, от Шекспира - к Сервантесу. Но Маяковский и Толстой сопровождали его всю жизнь.

Уподобления кончились, и начались сопоставления.

Шкловский и Маяковский. Они дружили, они одновременно влюблялись и отчаивались, они писали гениально и знали это. Маяковский был высокого роста, Шкловский - совсем небольшого. У Маяковского была копна волос - волосы Шкловского остались лищь на репинском портрете 1914 года. Они ему не шли. Шкловский и Маяковский работали вместе в журнале ЛЕФ, где утверждали левое искусство. Они дружили, но не были двойниками. Их разделяла дистанция жизни во времени: Шкловский жил в будущем и был спокоен, Маяковский будущего искал и был им болен. Маяковский меньше всего, меньше всех футурист; в нем, как и в Ленине, магия жизни была сильнее магии искусства. Шкловский любил выступать для диалога - Маяковский предпочитал монолог, и даже ответы на записки были нужны ему для подчеркивания своей монологической значительности. Маяковскому футуризм был нужен для славы, Шкловскому - для жизни вообще. Когда Маяковский покончил с собой, Виктор Шкловский написал: “Маяковский умер”, и во всех своих книгах всегда писал “умер”. Почему ? Потому что это была правда, а Шкловский не боялся ее говорить. Маяковский испугался будущего, которого искал, - значит, он никогда и не видал раньше этого будущего.

Шкловский, когда пришло будущее, утвердительно кивнул головой: да, это именно то, к чему я так стремился. Должно быть еще лучше, но вам это пока не видно... В этом дистанция между ним и Маяковским: они жили в разных временах.

 

XII.

 

Если Маяковский дорог как друг и когда-то единомышленник, то Толстой - как человек, близкий по духу. Толстой - не увлечение и не любовь, Толстой - не кумир и не пример. Это спутник жизни. Будетлянин Шкловский и дворянин Толстой очень похожи: оба воевали, оба недоучившиеся студенты, оба любили и умели любить. Кроме того, жизнь Толстого сюжетна, а мысль парадоксальна. В Толстом историк прозы находит зерна всех своих открытий: и остранение, и затруднение, и энергию заблуждения, и смешение стилей. Толстой – первый футурист, первый скандалист русской литературы. Толстой и первый большевик, соединивший плуг и лиру. Шкловский нуждался в нем, когда было трудно, когда хотел найти опору своим безумным деяниям: “Что такое я? Вот Толстой…”

И все же Толстой – не впереди, а рядом. Шкловский говорил с Толстым, не поднимая головы к небу и не повышая голоса. Их, живших будущим, разделяло не время, а только эпоха.

В последней книге 90-летний Шкловский признавался, что Толстой у него все больше молодеет. Жизнь совершила обратный монтаж.

 

XIII

 

Закат Шкловского ознаменован встречей двойника, которого он пережил, - Высоцкого. Сначала слова Виктора Шкловского: “Мы не всегда понимаем, что мы любим. Актер, которого любят люди, зрители и незрители, может быть, слушатели, а может быть, просто современники, играл роль Гамлета, мудрого, главного человека, носителя мудрости трагедии. Он играл в очень незаметном костюме, он играл на ненарядной гитаре, играл просто, сидя на полу сцены. Но он был любим всеми, он был всеми замечен, потому что это был человек “не на своем месте”. Это и есть герой”. Для Шкловского Высоцкий – моментальное и радостное узнавание себя, зеркало, свидетельствующее о знании верного облика. На старости лет это еще и подтверждение правильности избранного пути.

Какой совершенный двойник! Оба родились 25 января, и сумма цифр в годах рождения – 1893 и 1938 – совпадает. Оба по крови футуристы, хулиганы, заводилы, драчуны, спорщики. Оба сосредоточенные работники, служители устного слова. Люди не на своем месте. Обоих ругали, но не гнали. К обоим припадали иссохшими глотками, когда не оставалось душевных сил. Почему? Вот ответ Виктора Шкловского: “…человек, освобожденный от боязни, увидавший самого себя, человек, который чувствует себя, что он должен быть понятым, он всесилен”.

На склоне лет Виктор Шкловский увидал самого себя. И самого себя – пережил.

 

XIV

 

Шкловский не только видел будущее – он вспоминал его и одарял других. Он говорил: “Все мы дарим свое будущее еще не родившимся людям”. Получалось удивительно хорошо: будущее еще не родившихся людей зависит от наших воспоминаний, от того, что и как мы вспомним. Опять “Гильгамеш”, воистину главная вещь – пересиливание смерти памятью.

У Шкловского был большой лоб. Циолковский говорил ему: “Вы должны беседовать с ангелами”.

А у меня большого лба нет, и десять лет назад я поехал беседовать со Шкловским об отношении Толстого к революции. Мне, признаться, не очень был ясен этот вопрос, а еще я искал повода для встречи. Искал – но так и не смог найти ничего лучше Толстого и революции: у меня нет большого лба.

Виктор Борисович Шкловский, старый писатель, сидел в большой светлой комнате, в кресле недалеко от окна. Справа стояла белая изящная трость, слева сидел хранитель-спаниель. Виктору Борисовичу Шкловскому исполнился 91 год, он едва говорил, но взгляд больших синих глаз был светел и спокоен. Мне было 15 лет, я еще не родился. Шкловскому это было интересно, и на дурацкий мой вопрос он ответил совершенно серьезно: “Толстой знал, что революция – это не то, что может быть, а то, чего не может не быть. Он был мудрый человек и далеко видел”. Потом задумался, посмотрел прямо мне в глаза и прочитал словно написанные на мне слова: “Вы знаете, я тоже ленинградец… Родился в Петербурге, учился в университете, но недоучился…” “Почему?” – спросил я тоном, близким к суровому осуждению. Он улыбнулся, потом вдруг стал серьезным и тихо, одними губами сказал: “Дело в том, что тогда…как и сейчас…было мало людей, умеющих думать заново, с чистого листа”. Эти слова мне перевели с губ, полушепот выдавал плохо скрываемое отчаяние. Виктор Борисович, в шерстяной кофте, с белым чисто выбритым лицом и аккуратно подстриженными усиками, - светлый, какой-то лучащийся Виктор Борисович снял с полки свою последнюю книгу и надписал мне рукой, не имеющей почерка. На этом автографе хорошо читается только цифра 91… Он писал, а я чувствовал себя астрономом, открывшим звезду. “Мы не всегда понимаем, что мы любим”.

 

 

Магистрал

 

Было два Шкловских.

Виктор Борисович Шкловский, старый писатель, жил в писательском поселке Переделкино, почти у самой церкви, в которую не верил.

В.Б.Шкловский, когда он работал, становился Виктором Шкловским, и это не ерунда, а большая разница:

Искусство противостоит жизни, как видение – потоку бессознательного.

Поток бессознательного хочет поглотить видение.

Шкловского нельзя определить не только потому, что он беспределен.

Шкловский беспределен, как человек, желающий определить мир.

Как и у всякого беспредельного человека, желающего определить мир, у Виктора Шкловского были ошибки.

Ошибки Шкловского – всегда оборотная сторона его открытий.

Открытие Шкловского: человек бессмертен, потому что имеет сюжет.

Личный сюжет Виктора Шкловского: от Маяковского к Толстому, от Толстого – к Чехову и Шекспиру, от Шекспира – к Сервантесу.

Если Маяковский дорог как друг и единомышленник, то Толстой – как человек, близкий по духу.

Закат Шкловского ознаменован встречей двойника, которого он пережил, - Высоцкого.

Шкловский не только видел будущее – он вспоминал его и одарял других.

 

1994 г.

 

                      

 



Вот таким я его и увидел. Фото 1984 г.
Tags: Эссе
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment