banshur69 (banshur69) wrote,
banshur69
banshur69

Categories:

Фрейденберг-1. Блокада и судьба России

Друг и френд wyradhe весьма опрометчиво заявил в комментарии: "Зайцев мне всегда казался единственно и совершенно правым в их спорах с Лосевым и Фр., стоящими, по-моему, в той же области, где Шпенглер и Ницшевский "дух музыки", а не там, где наука".
Опрометчива здесь прежде всего недооценка О.М.Фрейденберг (1890-1955), которую автор коммента сослал в компанию Ницше, явно забыв о том, что все поколение Лосева-Фрейденберг подпитывалось от интуиций Ницше и Шпенглера. Зайцев не мог быть их фанатом просто потому, что родился позже и имел других кумиров. На Ольгу Михайловну можно при желании навесить множество ярлыков - и ницшеанка, и марристка, и поклонница Узенера, и сторонница поэтического восприятия истории. Но все эти ярлыки бессильны перед действительной мощью ее личности и интеллекта.



Как человек, она намного совершенней Ахматовой и своего двоюродного брата (была наделена способностью к любви, в одиночку ухаживала за тяжело больной матерью). Как ученый, она вровень Узенеру, Проппу и Леви-Брюлю. Как философ культуры, она была предтечей структуралистов. Но была у нее еще одна ипостась - свидетель советской истории. Самым значительным по языку, стилю и мышлению свидетельством о ленинградской блокаде стали ее дневники, сведенные позднее в статью под названием "Осада человека". Полностью ее можно прочесть по адресу  http://ameshavkin.narod.ru/litved/grammar/lit/freudenberg/osada.htm. Я выпишу лишь отдельные места. Но прежде скажу несколько слов по поводу этих мест.
Свидетельство Ольги Михайловны Фрейденберг позволяет сделать несколько выводов самого общего характера. Во-первых, оно позволяет понять блокаду не как эпизод массового героизма советского народа, а как жесточайший эксперимент советской власти по массовому уничтожению этого народа, окончательно уравнявший Сталина с Гитлером. Преобладающими чувствами людей друг к другу была не взаимовыручка, а равнодушие в лучшем случае и ненависть в большинстве случаев. Основным механизмом противостояния внешнему врагу было насилие своего над своим. Биологическим результатом блокады стали тяжелые болезни не только блокадных детей, но и блокадных внуков, т.е. детей блокадных детей. Результатом психологическим - то отсутствие веры в человека или в какие-либо идеалы, которая была еще у людей до войны. Во-вторых, растление души человека привело к утрате не только содержания слов, но и к утрате каких бы то ни было общественных ценностей. И коллективный, и личный человеческий идеал были одновременно лишены жизни. В результате появился тип тупого, пассивного слуги чека, в одинаковой мере ненавидящего и власть, и своего соседа, ничем не интересующегося, ничего не читающего и не желающего понимать. Homo soveticus сформировался окончательно именно во время той войны.

  «Знал ли мир такой  застенок, в котором играли бы Чайковского и Бетховена, декламиро­вали Пушкина, проповедовали свободу и гуманность?.. что может сравниться со страной, где воры и взяточники пропагандируют чест­ность, насильники — свободу, палачи — человеколюбие? Растлена не только душа человека. На много лет убито человече­ское слово, содержание слов. Красота, честь, свобода — самые пошлые понятия».

Характер добровольчества был обычный: «предлагали» становиться добровольцами. Во всех учреждениях организовывались различно именуемые отряды: рабочие батальоны, ополченцы и т.д. Это была одна и та же организация под разными названиями. Впрочем, менялись и цели: сперва она комплектовала защитников города, а потом — новые кадры для фронта. В нее записывались патриоты различных возрастов, но основной контингент набирался из людей, которые подчинялись боязни. Говорили: «Невозможно не записаться, страшно последствий, все записываются». Как всегда, всюду на­ходились застрельщики-подхалимы, которые кричали больше всех, записывались первыми и потом оказывались вне отрядов. Но было страшно и ополченство. Боялись, что не обучены и не смогут защищаться, что биться придется на улицах города, прикрывая своим телом отход регулярной армии; боялись пули своего же собрата.

Эти отряды много раз создавались и распадались. Учили военному делу плохо, учились недобросовестно и вяло. Систе­ма кумовства и обмана расхолаживала честных. Манкировали, ускользали, отпадали.


Русский человек, в моих глазах, был резиновым. Мог погибнуть в известных условиях европеец. Но русский, да еще советский человек обладал неизмеримой емко­стью и мог растягиваться, как подтяжка, сколько угодно, в лю­бую сторону. Его безразличие к жизни и смерти было огромным оружием. Он мог умирать и воскресать — да, сколько угодно. Сюда прибавлялась обескровленность и измотанность последних десятилетий. Было всё равно, умирать там или тут, скакать на резинке там и тут, жить, страдать, терять дыханье и переста­вать мучиться. Не было ни у кого ни в чем ни выбора, ни возможности свободы, ни избежанья. Тиски жизни никого не при­влекали больше тисков смерти.


На морозе в 25-30° истощенные люди стояли часами, чтоб получить убогий свой паек. Дезор­ганизация и недобросовестность подрывали и эту скудную выдачу. Запасов продовольствия не было; масса жизненно необходимых вещей давно сгорела в деревянных Бадаевских складах; то, что было на районных базах, выдавалось кооперативам неравномер­но, с перебоями в долгие недели. Завмаги и продавцы, в по­давляющем большинстве были воры и казнокрады. Девки в коопе­ративах, с беретами на боку и клоками завитых грязных буклей, были по-извозчичьи грубы; они обвешивали, обкрадывали го­лодного. Убийственная медлительность,' работа спустя рукава, неразбериха, блат, нарушение элементарной законности, грубость — вот что определяло кооперативы. Голодный гражданин был мухой в паутине, а паутину создавала система моральной грязи или, что то же, презренье к человеку и уничтоженье челове­ческой личности.


Двадцать пять лет советской власти... Для моего поколения это половина жизни. Арифметически. А по существу — ее три чет­верти, ее наиболее полнокровные жатвенные годы. Ее расцвет. Ее сочная зрелость.

Боже мой! Сколько позади садизма и каторги: для тела, для разума, для лучших человеческих чувств. Сколько страданий и несчастий всех кулёров, какие только могли придумать мозги преступников. Чистки, слежка, преследованья, маскировка зла под ангельскую чистоту, удушенье заживо людей, науки, искусства. Но самое нестерпимое — это торжество негодяев на всех попри­щах, но самое убийственное — расцветка порока под самое до­рогое на земле. /.../

Когда читаешь Светония, не веришь его правдивости. Счита­ешь, что он или Тацит сгущали краски. Что не могло быть та­ких развратников и негодяев, какими они изображали своих со­временников, особенно Цезарей и придворных.

Ужасна была деморализация наших людей, проходивших 25 лет горнила чеки, доносов, голода и нищеты. Экзамен по мора­ли был сдан на балл ниже нуля. /.../

Кроме хищничества, этой мощной, стихийной, общенацио­нальной силы, действовала и продуманная система иерархизма кормления. Появилось, — что хуже всего в осажденном городе, — неравенство в еде. Верхи ели прекрасно, без карточек (назы­валось «без выреза талонов»). Для них существовали особые закрытые столовые и магазины. Они не страдали ни истоще­нием, ни цынгой.

Отлично ели чекисты. Наш дворник, дядя Саша, выгнанный от нас за воровство и лентяйство, поступил дворником по «бла­ту» в филиал НКВД. На маленьком месте маленький человек получал постоянно и кусковой сахар, и белые сдобные булочки, и жиры, и обильные столы. Работники милиции получали столь­ко, что не могли всего съесть, и приносили домой белые пи-

 

роги (милиционер распиливал мне дрова). А «заслуженным дея­телям» науки и искусств, докторам и артистам, художникам, всего — 185 людям умственных профессий отказывали в ничтож­ной прибавке к большим праздникам, и обставляли паек унизи­тельно.

Еще ниже стояла толпа, голодное «быдло» из рабов, ожес­точенных и покорных. Их угощали квасным патриотизмом, по­месью Александра Невского и камаринской. Появились славя­низмы и архаизмы в языке («отчизна», «воины»), патетика фраз и голоса в стиле Сумарокова, ходульность и фальшь; мы заго­ворили о братьях-славянах и об их объединении.

Странная галиматья из марксизма и полицейского право­славия, фатально сопутствовавшего всякой русской власти в лице ее нерусских правителей, никого не волновала. Все привыкли в России к «надстройке» официальных фраз, нужных сверху, но без­различных для низов.

Деморализация народа, расшатанного за эти 25 лет во всех устоях и взглядах, обескровленного, выпотрошенного чекизмом, сказывалась не в одном воровстве, взяточничестве и спекуля­ции. Никогда люди так не лгали, с таким ангельским видом; никто не считал зазорным обмануть человека, соврать ему, на­рушить слово и честь, оболгать ближнего. Бездушна, безучаст­на, холодна была сталинская молодежь. Ее ругали на всех пере­крестках. У нее была страшная подлая душа, ничем не наполнен­ная. Она не знала самого основного в жизни — участия. Это слово больше не существовало в лексиконе человеческого сердца и устарело, как кринолин и подвешенный локон. Участие! Совет­ская ядреная краснолицая девушка с крутыми боками и совет­ский молодой человек были совершенно безразличны к миру людей и идей, в котором все было заучено к уроку и отменялось на завтра, уступая место противоположному. По части идей они были совершенно расшатаны и проникнуты оппортунистическим иезуитизмом. В отношении к людям их воспитала грубая сила, насилие, презрение, полное третирование личности и человече­ской души. Уже с детства советский ребенок, взроставший на дуализме и антагонизме школы с ее полицейской пропагандой и старой семьей, учился двуличию и скрытничеству; юноша и деву­шка сознавали ложь официальности, несправедливость проповед­ников новой морали: они переживали ломку взглядов и, не желая быть дураками, учились скрывать свои мысли, вытравлять чувст­ва, лгать, ловчиться. Бездушие и ложь — вот удивительные чер­ты современного поколения. Его сердце покрыто бельмом.


Но там, где русский человек оставался с глазу на глаз не с властью, а с человеком, он становился зверем. Из него вы­пирал весь его рабский терпеливый крик. Грубость и злоба жен

Это двойное варварство, Гитлера и Сталина, продолжалось теперь изо дня в день, часами, по всем районам одновременно. Кровь стыла в жилах города.

История знала осады и катастрофы. Но еще никогда чело­веческие бедствия не бывали задуманы в виде нормативного бытового явления. Радио запрещало всякое уличное движенье. Оно требовало, чтоб население укрывалось. Однако опаздывать на службу было недозволено. Всё и все были на своих местах. Никаких скидок человеку не делалось.

И русский человек покорился. Он служил смерти, как и чеке. Как советскую власть, он ругал обстрелы, он боялся обстрелов, как советской власти. Он подчинялся обстрелам и молча умирал в расцвете дня и здоровья, как умирал в застенках чеки, в изнуреньях концентрационных лагерей. Он все переносил в не­слыханном героизме безличья.

щин в очередях, на рынке, в трамвае, у дворового крана была поразительной, изумлявшей своими дикими формами.


Праздник прошел в том, что с утра до ночи, под сильней­шую канонаду, по радио читали приказ Сталина, а также его речь накануне. Без преувеличения, Сталин рецитировался десятки раз. Это был Сталин туда и Сталин сюда, Сталин тут и Сталин гам. Вся жизнь людей, весь быт людей, весь отдых людей фар­шировались, как колбаса, этим Сталиным. Нельзя было ни пойти в кухню, ни сесть на горшок, ни пообедать или выйти на улицу, чтоб Сталин не лез следом. Он забирался в кишки и в душу, ло­мился в мозг, забивал собой все дыры и отверстия, бежал по пятам за человеком, звонил к нему в комнату, лез в кровать под одеяло, преследовал память и сон. О нем уже молились в синагогах и церквах. Он претендовал на самое пространство, вытесняя воздух. Он бил во все колокола рукой своего звонаря — НКВД. Ему всего было мало. Он хотел поклонения, преклоне­ния, культа, всех земель, всех виселиц на свете. Он вечно домогался, давил и претендовал. Он не выносил ничьей жизни, ничьей свободы движения и помыслов. Он алкал ходить по людям и выжимать, как человека, землю. Он всегда занимался собой, трубил о себе, самоуслаждался кровью и пыткой, балалайкой и камаринской. /.../

Страшная жизнь без содержания. Говорят: а наука? а уче­ники? — Они думают, что наука — изолированная от духа об­ласть, какой-то доминион с самоуправлением, государство в го­сударстве. Они не понимают, что наука — экстракт всего созна­ния в его целом. Что ученики и наука для сердца, в котором нет жизни?

 

 


Tags: Выписки
Subscribe

  • Мир второй

    Кажется, что Глазков написал это в 1939 году о мире интернета и соцсетей. Особенно ясно понял это сейчас на прогулке, видя, как в…

  • Время и вечность в Египте и Месопотамии

    По-моему, очень интересный и убедительный доклад Дарьи Зиборовой. Соотношение египетской категории джет с греческим айоном, а нехех с хроносом…

  • Мудрость

    Много лет назад один мудрый человек сказал мне: "Мы будем воспринимать и обсуждать только то, что было сделано". Это очень глубоко. Мы ведь…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 8 comments