banshur69 (banshur69) wrote,
banshur69
banshur69

17 июня. День рождения отца

74 года отцу, папе, Владимиру Алексеевичу Емельянову. 15 июля 17 лет, как он ушел. Старым его не представить. Возраст притупляет родственные чувства, на отца смотришь уже просто как на человека. Несчастный человек, несчастная судьба.

Природный дворянин, барин по всем приметам, задатки превосходного историка, мыслителя. Восемь классов школы, смерть отца, слесарь на заводе, армия, два последних класса школы, женитьба, рождение сына Сергея (которого я никогда не видел) в Воронеже, развод, возвращение в Ленинград, вторая женитьба, радиотехникум, радиорубка на загрансудах, рождение сына Владимира, три года обеспеченной жизни, инфаркт в 39 лет, увольнение на берег, педагог по слесарному делу в ПТУ, чтение Огонька и Московских новостей в перестройку, пенсия, еще инфаркт, еще… С 6 февраля 1992 г. бесконечные больницы и реабилитации, последняя – в санатории Репино. 17 июня последний день рождения (сам сказал, что последний). 24 июня посмотрел на только что полученный мой диплом, вздохнул, сказал, что теперь не страшно умереть. Через два часа увезли на Скорой. 14 июля я у него в больнице Ленина. Лежал с китаистом М.Ф.Чигринским. Говорил, что осенью будет шунтирование. Отказался от мяса. Попросил, чтобы мама больше еду не присылала. Попрощались на больничной лестнице. 15 июля – гроза. Читал Пиотровского, Коранические сказания. Звонок. Звонит врач Борис Михайлович Прозоров. Сообщает: Владимир Алексеевич умер… С тех пор не люблю эту книгу. Это внешнее.

Отец был холодным аналитичным человеком, несомненно, наделенным способностями пророка. Он был спокойно уверен в конце Советской власти и СССР, он приветствовал свободный рынок, он в самые лютые годы читал Солженицына и сочувствовал Сахарову. Он не был верующим, но в последние годы пытался уверовать в Моуди и в жизнь после смерти. Однажды, когда мы шли в столовую сестрорецкого пансионата, отец поднял глаза к небу и сказал: “Ты подумай, ведь если есть жизнь после смерти, то бабушка Шура уже где-то родилась!” Бабушка умерла за два года до этой реплики… Он очень любил жизнь, природу, листья, цветы, дорогой коньяк, деревенскую рыбалку, общество красивых и умных женщин. Любил – и понимал, что скоро должен уйти…

Ему было много дано: высокий лоб и рост, красивый голос, по тембру похожий на шаляпинский, критичный ум, прекрасная речь. Ему было мало дано: курносый нос, лысина, плохая грамотность на письме, незнание языков, отсутствие высшего образования. В его характере сочетались казарменная строгость домашнего жандарма и фанфаронство светского льва, любовь к спорам и нежелание признать свой проигрыш. В его музыкальных вкусах преобладали русская и итальянская опера, русский романс и немножко Высоцкий. Цыганщину не выносил, к бардам относился равнодушно, камерную музыку не понимал. В поэзии – Пушкин, Лермонтов и немножко Евтушенко, в прозе – все исторические романы, особенно Пикуль, а также толстые и тонкие журналы, в которых читал, в основном, публицистику.

Отец очень много мне дал. Он строго формировал мои вкусы и так же строго редактировал мои первые школьные сочинения и рефераты. Он никогда не наказывал меня по правилам элементарной, полуживотной мужичьей педагогики. Его наказание было во сто крат сильней: он мог не разговаривать по нескольку дней, пока я не извинюсь за свой поступок. Он мог ругаться, когда я плохо делал уроки по физике (которую отец знал превосходно), он мог даже закричать на меня, а один раз – всего один – мягко ударил в грудь, так что я осел на диван. Тогда я пришел домой из гостей не в 20.00, а в 21.30. Такое нарушение порядка было для него катастрофой…

Отец любил меня очень по-своему. Должно быть, так Лермонтов любил Россию: странною любовью. Он не был сентиментален, не сюсюкал, не прижимал к груди, но всегда не прочь был поиграть (когда чувствовал себя неплохо). У него было огромное чувство юмора и к нему превосходный вкус. Он замечательно рассказывал анекдоты, произносил тосты и читал стихи. Он не прочь был подурачиться, изобразить что-нибудь эдакое... Но все равно меланхолия была преобладающим его состоянием. Отец был скептичен, язвителен и всегда трезв. Это отпугивало от него людей, даже друзей, которые в последние десять лет его жизни перестали бывать у нас в доме.

Отец всегда говорил, что хотел бы жить в XIX веке. Это была правда. Его идеальной судьбой была бы жизнь в эпоху Александра II. Он наверняка окончил бы университет по историко-филологическому факультету, после чего подвизался бы в либеральной журналистике. Зимой он жил бы Штольцем в Петербурге, а летом – Обломовым у себя в деревенской усадьбе. И сердечных болезней у него не было бы оттого, что он чувствовал бы свою необходимость своему сословию и своему веку. В следующее царствование ему, конечно, пришлось бы немного поволноваться, но далеко не все журналы были закрыты, а потом его могли бы избрать в предводители уездного дворянства, и этим он бы тоже мог быть доволен. Не случилось, родился не в свое время…


Tags: История семьи
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment