banshur69 (banshur69) wrote,
banshur69
banshur69

Category:

Еще о Гоголе: от сюжета к исповеди

По-моему, Гоголь не умел складывать внятный сюжет. Или скажу по-другому: он не умел заземлять свою фантазию. Когда ему давали проверенный и давно готовый материал (как диканьские поверья или пушкинская история про повесу, кокетничавшего с дочерью губернатора) - прекрасно с ним справлялся, потому что рисовал картину по уже намеченному контуру. Но когда придумывал истории сам - не мог вывести ни одной линии без зигзага. В "Старосветских помещиках", если вчитаться, нет вообще ничего, кроме истории про кошечку, которой испугалась Пульхерия Ивановна. В свою очередь, эта кошечка не что иное, как детский страх самого Гоголя перед черной кошкой, которую он в детстве утопил в пруду, приняв за дьявола. Аналогичным образом и "Шинель" есть только городской миф о призраке чиновника, сдирающего со знатных седоков шинели, а за мифом этим стоит воспоминание самого Гоголя о своей чиновной молодости. Это не говоря уже про "Нос" или "Капитана Копейкина", где попытка рассказать историю оборачивается дикими нагромождениями фантазии, причем совершенно на пустом месте, т.к. никаких личных воспоминаний автора за этими фантазиями не стояло (впрочем, у него перед глазами всегда стоял собственный выдающийся нос). Гоголевское вдохновение всегда подсовывало ему черта и какие-то бесовские приключения обыкновенных людей. А черт, мертвецы, упыри, ведьмы это ведь и есть плоды самой неумеренной, даже болезненной фантазии. Отсюда тесная смычка чертовского начала с сумасшествием.

Но если все же признать, что даже самые фантастические идеи Гоголя имеют сюжетное начало, то получится, что у него могут быть только два основных сюжета: либо преодоленный фольклорными героями обман нечистой силы, либо современная бесовщина, над которой не властен нынешний городской человек. А не властен он над ней потому, что не христианин и не язычник, молитв и заговоров в равной мере не знает и правильному обхождению с нечистой силой не обучен. Городничего бес морочит Хлестаковым, губернатора - Чичиковым. Недостаточно христианские души Поприщина и Башмачкина тоже одолеваются нечистой силой. Вывод один: молиться, каяться, открывать Богу душу, чтобы в нее не залезли бесы. Вот от этой боязни одоления себя нечистой силой, от боязни ее говорения вместо твоего слова - порыв Гоголя к исповеди и все последующее, что с ним произошло. Будь Гоголь просто писатель, живущий в мире земных сюжетов, он так и остался бы беллетристом. И совсем другое дело, когда главный герой всех книг - нечистая сила, поминутно одолевающая и тебя самого, и всех людей вокруг. Только люди из прошлых времен были чище, благочестивее, сильнее, а нынешние забыли Бога и потому ею одержимы. Поэтому нынешний человек постоянно обманут, его морочат, он видит не то, что есть на самом деле, и чувствует не то, что полагалось бы ему чувствовать. Найти милосердие Божье - значит, вырваться из тенет этого нескончаемого заблуждения. Отсюда и "Выбранные места...", и "Авторская исповедь". Желание больше не видеть миражи и ухмыляющиеся бесовские рожи (свиные рыла вместо лиц).   

Влечение Гоголя к Сервантесу совсем не случайно. Гоголь не просто ощущал себя Дон-Кихотом, но был им в самом точном смысле этого литературного образа. Он почувствовал себя последним христианским рыцарем, готовым вызвать на бой всю нечистую силу, но остальные люди видели, что борется он только с ветряными мельницами. Осмеяние Гоголя после "Выбранных мест..." сравнимо только с насмешками над Рыцарем Печального Образа, а его самоубийственная смерть от голода в окружении бессильных врачей - подлинный воплотившийся финал второго тома. Кстати говоря, в биографии Гоголя как-то отзывается перекличка второго тома "Мертвых душ" со вторым томом "Дон-Кихота". Только уподобление это вышло уже за книжные страницы.
Как же странно и страшно, причудливо, совсем не в испанском духе проявился через столетия сервантесовский образ в живом русском писателе! Даже чрезмерно страшно: не было у него ни Дульсинеи, ни Санчо, ни даже Росннанта. Только захудалое имение да пара слуг, да с десяток книг о добрых героях и чистых нравах прошлого.

Жертва всесожжения - еще один постоянный миф гоголевской жизни. Сжигается Ганц Кюхельгартен, сгорает Тарас Бульба, сжигается второй том Мертвых душ, сгорает изнутри кузнец Коробочки в первом томе, и так же сгорает после творческого самосожжения сам Гоголь.

Получается очень четкий путь: от выморочного сюжета к чистой исповеди, от вымышленного к настоящему, от модного писателя к вольной огненной жертве. Настоящее освобождение человека.

Tags: Эссе
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments