banshur69 (banshur69) wrote,
banshur69
banshur69

Category:

Мемуар о переводчиках

Как правильно, что День переводчика случается в период Весов! Это серединный путь между Сциллой филологического буквализма и Харибдой художественного творчества. Перевод это путь к другому человеку, которого ты притягиваешь к себе и своему. Но сам ты при этом - между ним и собой. Переводчик как канатоходец. Святый отче Иерониме, моли Бога за нас!
Мои переводческие университеты были весьма разнообразны. Поступив в ЛГУ на кафедру арабской филологии, я сразу же стал ходить в кружок художественного перевода, который вела Анна Аркадьевна Долинина.Мы приносили свои переводы. Она разбирала их. Разбирала и множество чужих переводов. Долинина начинала учить с русского стиха и с запретов. Нельзя переводить белые стихи в рифму. Нельзя переводить стихи одной культурной метрики метрикой другой культуры. Нельзя переводить стихи под кого-то. Сама она была блестящим стилизатором. Брала какую-нибудь тему и сразу развивала ее под Есенина, под Маяковского, под Блока. И тем самым показывала, как смешна в переводе нечаянная стилизация под известного поэта. Дальше она учила нас не путать стили, не употреблять архаизмов для передачи возвышенных чувств и не грешить просторечиями в передаче нейтральной речи. Мы усваивали это и шли дальше - от русской поэзии и прозы к восточной. Но восточную мы анализировали, конечно, уже на втором курсе, получив опыт чтения текстов на арабском языке и пройдя половину курса по истории арабской литературы, который тоже читала Анна Аркадьевна. Разумеется, Долинина читала нам и свои переводы, но прежде мы должны были прочесть кусочек оригинального текста, чтобы понять методику. Дальше начинались уроки по технике стихотворного перевода. Как избегать буквализма при передаче грамматических конструкций? Как избегать утяжеления речи там, где стих выполнен легким, изящным размером, но его метафоры сложны для восприятия? Уроков было много. Долинина уделяла очень много внимания методологии и технике перевода, все свои замечания и соображения она немедленно проговаривала, что очень сильно упрощало нам обучение. Мы получали буквально систему Станиславского для востоковедов-переводчиков. Очень жаль, что Анна Аркадьевна так и не собралась написать книгу, обобщавшую ее знания, понимание и опыт. Эта книга была бы не хуже "Техники классического танца" Вагановой. Что же касается переводов Долининой, то они были безупречны по передаче ритмики и лексики и очень холодны по интонации. Это сразу виделось мне как недостаток, особенно в переводе касыд, основанных на ярком чувстве поэта к возлюбленной. Переводчице удавалось все, кроме передачи этого чувства. Зато Долининой очень удавалась передача юмора, основанного на тончайшей иронии, юмора почти невидимого и невесомого. Она удивительно многоцветно чувствовала смешное. Поэтому столь совершенны ее поздние переводы макам.
На третьем курсе я попал к Дьяконову в семинар по эпосу о Гильгамеше, который он вел для желающих прямо в своем кабинете в Институте востоковедения. Игорь Михайлович был очень нетерпеливым преподавателем, он требовал от студента отсутствия ошибок в чтении и полного понимания смысла текста, который сам он изучал сорок лет. Заниматься с ним было очень тяжело, но исключительно полезно, потому что его комментарий к каждой строчке был экскурсом в самые разные области ассириологии и семитологии. Дьяконов-преподаватель никогда не объяснял нам технику перевода, поэтому научиться у него переводить было нельзя. Как переводчик он имел две яркие особенности. Переводя сохранившийся текст, Дьяконов идеально подстраивал русский стиль к оригиналу. В этом я сравню его с Рихтером, который идеально подстраивал стиль своей игры к нотам музыки. Он умудрялся каким-то шестым чувством понимать интонацию художественного произведения, сразу определяя, в какой тональности шла речь автора текста и какой стиль в тексте доминировал. Дьяконов не употреблял архаизмов, не грешил низким штилем, обязательно старался передать внутреннюю рифму и даже конечную рифму, если она вдруг чудесным образом оказывалась в тексте. Но совсем другим Дьяконов был там, где зияли лакуны и нужно было додумывать текст. Его посещали ужасные фантазии, которые совсем не согласовывались с текстом, и иногда он даже опускался до некрасивых слов. Причем его додумки выбивались из реалий эпохи. Так, например, он написал: "Сидури - хозяйка богов, что живет на обрыве у моря, Живет она и брагой их угощает". На самом деле в тексте сказано: "Сидури шинкарка на берегу моря живет..." Дальше лакуна. Никакого обрыва. Она не хозяйка, а кабатчица-пивоварша (сабиту). И, конечно, никакой браги там быть не могло, только пиво. И никаких богов, кроме Шамаша, она пивом не поит. Таких стилистических и вкусовых провалов в домысленном переводе лакун у Дьяконова было немало. Он снижал речь до каких-то народных выражений и представлял себе совсем не то, что могло бы быть в тексте исходя из уже известного содержания. Я иногда даже грешным делом думал: плохо, что Дьяконов не учился у Долининой или у Лозинского. Плохо, что он не застал Шилейко. Если говорить о поэтической интонации Дьяконова, которая иногда прерывалась сквозь стилистику самого переводимого текста, то это всегда был безутешный пессимизм, но не холодно-отрешенный, а, напротив, горячий, даже с нотками отчаяния, но всегда основанный на отсутствии веры в высшее начало мира. Скрытый темперамент выходил наружу даже в переводе Экклезиаста.
Мои старшие курсы прошли под руководством Вероники Константиновны Афанасьевой - первого переводчика шумерских литературных текстов на русский язык. Мне действительно повезло, потому что она руководила моими занятиями три года, в том числе, была и руководителем моего диплома. Кроме того, ВК читала на третьем курсе лекции по истории шумеро-аккадской литературы, и там тоже были занятия по стилистике перевода. Уроки Афанасьевой запомнились мне прежде всего разбором композиции шумерских текстов и сравнением композиции текста с композицией шумерских произведений искусства. Именно от нее пришло знание о том, что вся шумерская литература это словесность, выросшая из музыки, пластики и глиптики, и что каждый текст когда-то пелся в исполнении арфы или флейты. Вероника Константиновна - человек исключительно мощного творческого начала, и поэтическое творчество часто перетягивало в ее работе научное познание. Она идет не от возможностей шумерского текста, а от возможностей русского языка, и язык ведет ее как самого настоящего поэта. Здесь надо сказать, что перевод с шумерского всегда будет поражением для русского переводчика, потому что невозможно адекватно передать односложные слова, не имеющие членения на ударные и безударные слоги, на краткие и долгие гласные, средствами языка, в котором большинство слов будут многосложными. К тому же шумерские литературные тексты лишены размера. Но можно передать настроение текста, все его восклицания и всхлипывания, потому что шумерские тексты отличаются повышенной внешней эмоциональностью. У Афанасьевой это получилось. Но мне сразу же показались нелепыми в ее переводах анахроничные слова (например, капище), имеющие оценочное значение. Нельзя называть шумерские святилища капищами, потому что ты не священник-миссионер, прибывший крестить шумеров. Есть в ее переводах и анахронизмы другого порядка, соотносящие шумеров с современными учеными. Когда она пишет о Нинурте, что "он поправил ось земную", то у любого читателя сложится представление о чудесном знании шумеров насчет земной оси и о вращении Земли. Или, например, выражение "грамотейная премудрость" содержит в себе много вычурного, а передает всего лишь "школьную грамотность". Тем не менее, это пионерские переводы, и от них уже можно идти дальше.
От переводов Афанасьевой я перешел к переводам Игоря Сергеевича Клочкова, у которого продолжил учиться методологии перевода после его возвращения в Петербург в 2001 году. Клочков был настоящим аскетом в переводе. Он старался передать строчку аккадского текста эквилинеарно и эквиметрично, да еще сохранить аккадский порядок слов в русском тексте. Это практически невозможно, но иногда удавалось едва ли не полностью. Большим достоинством переводов Клочкова было удивительно точное по интонации и смыслу заполнение лакун. Он ничего не додумывал помимо реалий, уже бывших в составе текста, и будущее показало его правоту. Когда были обнаружены недостающие куски некоторых литературных произведений Вавилона, то в них все было примерно так, как у Клочкова. То есть, он совершенно не фантазировал, а как будто видел эти пустые места заполненными настоящим текстом. Клочков не учил меня методологии. Он брал мои переводы и делал несколько штрихов, от которых, например, уменьшалась дистанция между несколькими согласными, что сильно гармонизировало текст. Из того, что могло бы не устраивать в его переводах, пожалуй, можно было бы назвать передачу тексту собственной иронии и некоторых собственных эмоций переводчика. В стиле Клочков был безупречен - возможно, потому, что намеренно брал для перевода религиозно-этические тексты, весьма близкие к любезной ему библейской стилистике и проблематике.
Наконец, последним моим учителем в переводе был Владимир Аронович Якобсон. С ним связаны несколько историй. Во-первых, он был не меньшим любителем стилизаций чем Долинина, и однажды совершенно поразил меня целым букетом стилизаций не только под русских поэтов, но даже под китайцев и вавилонян. Он сказал: хотите под Пушкина вам напишу?.. Потом помолчал и добавил: не смогу только под Мандельштама. У него разные поэтики, но дело даже не в этом. У него такое столкновение смыслов и образов, которое уникально. Я могу написать под Мандельштама стилистически, но я не смогу при этом еще и думать под Мандельштама. Эти его стилизации я с огромным трудом вырвал у него из рук и напечатал. Теперь их может прочесть каждый, подивившись таланту этого мастера, который никогда не заявлял о себе как поэт. Во-вторых, именно от Якобсона я узнал о том, что наш коллега Дитц Отто Эдцард перевел на немецкий язык песни Галича и даже издал их отдельной книжкой в начале 80-х годов. Это было невероятно точно! Эдцард умудрился адекватно перевести на немецкий даже такие слова как "вертухай", "шконка", "вохра", "кум" и т.д. В-третьих, сам Якобсон переводил с очень разных языков и только то, что ему нравилось. Он любил переводить с латыни, старонемецкого, древнееврейского и аккадского языков. Его переводы были очень чуткими к смыслам; он всегда понимал, человек какого образования стоит за текстом и какого рода мировоззрение он в себе носит. Форма получалась у него сама собой, гораздо больше времени уходило на продумывание содержания. Как правовед и историк государства, он никогда не позволял себе анахронизмов или ошибочных реалий в переводе. Тому же учил и меня. Если говорить о недостатке, который бросается в глаза после чтения множества его переводов, то это сильная боязнь оригинальности и стремление к нейтрализации стиля, некоторый комплекс Маршака.
У всех учимся. Всех благодарим. Всех критикуем. Идем дальше.

Tags: Размышления
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 6 comments