banshur69 (banshur69) wrote,
banshur69
banshur69

Category:

"П.Гюнт" в театре "Особняк"

“П. Гюнт” в театре “Особняк”

Театр - в сущности, несчастное искусство. От него остается только память в сознании зрителя. А эта память не может сохранить всю конструкцию спектакля, тем более бессильна она хранить замысел режиссера. Спектакль можно записать на пленку. Но это будет не запись самого спектакля, а запись того, что осталось от спектакля. Записанное относится ко внешнему миру, а не к моей душе, потому что пленка не передает главное – вещество спектакля. В момент действа ты и сцена существуют в единой атмосфере, и каждый предмет на сцене – не открытый внешний образ, а знак, соотносимый с твоим сиюминутным видением постановки не меньше, чем с твоими прежними представлениями об этом предмете. Каждый уносит из театра свои, до конца не транслируемые впечатления. Режиссерский замысел, рассыпаясь и соединяясь в индивидуальностях актеров, окончательно умирает в зрительском блеклом отпечатке действа. Зритель чувствует совсем не то, что было в замысле и только что произошло в игре. В большинстве остается только яркость игры, поверхностная эмоция, связанная с персоной актера, не до конца растворившегося в роли: "Да, этот имярек играл прекрасно!" Но спектакль был поставлен не для этого. В самом деле, несчастное искусство.

Вещество спектакля... Вспоминаешь, что в "Гамлете" Любимова и Боровского все актеры работали в шерстяных свитерах грубой вязки, и таким же шерстяным был занавес, наезжавший на героев как Судьба. Зрителю передавалось это шерстяное ощущение неудобства, словно бы на голое тело в жару надели очень толстую шерсть. Неудобство судьбы, разлитое в сотнях неудобств личного бытия... Во время спектакля “П.Гюнт” ты сидишь совсем близко к сцене, внутри вещества спектакля. Веревка. Вот ею опоясывают героя, и она изображает его тролльский хвост. А вот ее крутят два человека, которые пытаются изо всей силы направить привязанного героя головой в стену. А вот через нее, как через скакалку, прыгает актриса… А вот на ней пытаются повеситься… Лестница. Вроде бы прочная металлическая конструкция. На нее поднимаются все персонажи, когда хотят казаться выше других в своем воображении, или когда действительно смотрят с крыши дома. Но эта же лестница – непокорное дерево, по которому рубит руками герой, имитируя действие дровосека. Люди. В холстинах, шапочках то ли средневековых горожан, то ли гномов. Под холстинами, которые они снимают, оказываясь в иных мирах, скрыты балетные трико. Но шапочки сидят на них вечно, как будто пришитые к головам. Вещество спектакля сжимает предметы в одно ощущение. И это ощущение виселицы (о, как часто ее сулят герою в тексте драмы!), нависшей над человеком эпохи Босха. Веревка далеко от лестницы, а люди в шапочках вроде бы посредине. Но это неважно, потому что между лестницей и веревкой – незримая воронка, в которую затягивает людей.

Зачем это все? О чем? Что такое П. Гюнт? То ли Петр Гюнт, то ли Петя Гюнт. Где он на сцене? Его нет. Главного героя играют все участники спектакля. Они же играют и всех остальных героев. Поначалу это вызывает даже некоторое неприятие, но потом приходит очень ясное, полноценное ощущение, и ты пытаешься его сформулировать… Вот оно. Расстояние от Андерсена до Ибсена – примерно полвека. Если бы драму Ибсена писал Андерсен, то с его героем все происходило бы по-настоящему. Нужно было бы показывать человека, который говорит, что отправляется за хворостом, а вместо этого уходит путешествовать. И этот человек – мужчина, и его ждет женщина, и он проводит время в разных странах и мирах, пытаясь найти и сохранить самого себя. Неизбежно появляются сравнения с Одиссеем и даже с Гильгамешем. Но потом понимаешь, что Ибсен и Стриндберг это уже не Андерсен. Пер Гюнт существует на грани реальности и бреда, он постоянно фантазирует, и его фантазии столь богаты, что по ходу пьесы ты уже перестаешь понимать, действительно он был в дальних странах или эти приключения были только плодами его больной фантазии. Но это бы еще ладно. Однако непонятно, есть ли в самом деле Пер Гюнт, или Ибсен ведет репортаж из сознания шизофреника. Театр показывает нам, что Пер Гюнта нет. Есть бесконечные голоса внутри одной расщепленной личности, то мужские, то женские, то старческие, то юношеские. Нет ни матери, ни Сольвейг, ни правителя троллей, ни его дочери. Нет никого. Человек хочет собрать самого себя. Он пускается в мысленные путешествия, представляя себя то принцем, то пророком, то пленником в глубинах гор, то королем в Каире. Он сумасшедший, и нет той девушки, которая его ждет, и нет той матери, которую он хоронит. А что же есть? Есть веревка, лестница, одежда героя и шапочка на нем. Это вся реальность. И она недвусмысленно сообщает зрителю о том, что должно произойти с героем за границами действа.

На протяжении всего спектакля актерский ансамбль ни разу не распадается. На сцене пять человек, один из них на протяжении всего действа безмолвен. Он то приносит какие-то предметы, то пластом лежит на земле, то выразительно смотрит вдаль. Актеры-мужчины ведут свои партии по-разному. Их можно определить как тенора, баритона и бас. Среди них особо выделяется актер-тенор, который меняет голоса и выражение лица, притворяясь то мужчиной, то женщиной, а на самом деле выражает протеическое состояние психики самого героя. Его интонация пародийна, его ужимки могут даже показаться комичными, если бы не проступающая в его игре внезапная жалость к герою. Единственная в спектакле актриса с легкостью переходит от мужского поведения к женскому, не меняя тембр голоса и пластику. Как ей это удается – загадка. При этом следует отметить, что именно она ритмичностью своих движений и монотонностью своего голоса вводит зрителя в само вещество спектакля. Она показывает то женское начало личности героя, которое Юнг называл Анима, а вавилоняне считали личной богиней (иштару) каждого человека. Она может быть эротичной, агрессивной, нежной, задумчивой – и вдруг внезапно превратиться в Анимус, в личного бога. Я следил, когда, в какие секунды наступает эта перемена. Но она всякий раз наступала внезапно, без перехода. Кто она в этом ансамбле? Пожалуй, меццо, способное на мужской альт.

В спектакле есть прием спонтанной разговорной речи. Что-то невнятное бормочут посетители трактира. О чем-то своем разговаривают сумасшедшие в Каире. И этот прием снова напоминает нам об основной идее спектакля – расколотом сознании героя. Кто он? Мы его не видим, но слышим. Иногда он говорит стихами, внятно. Иногда переходит на прозу. И несколько раз – на невнятное бормотание. Мы не знаем, откуда он, как он одет. Мы только понимаем, что он хочет собрать себя из кусочков своего сознания, и не может этого сделать. И во время всего спектакля на сцене, по разным концам ее, видны лестница и веревка.

Когда актеры хотят показать, что увидели нечто чудесное, они смотрят в зал. Зал – спасение для коллективного Пер Гюнта, потому что это временный выход из сознания шизофреника в сознание здоровых людей, возможность диалога между ними. Спектакль заканчивается упоминанием о доме, в котором горит огонь и ждет женщина. И участники спектакля снова смотрят в зал. Потому что божественный выход из безумного странствия личности можно найти только в сознании людей, сострадающих герою и сознающих его отчаяние найти и отстоять себя.

Зачем этот спектакль? Я шел и думал, зачем он. Мы переживаем кризис самопонимания. Количество социальных ролей столь огромно, что люди заигрываются в них. Гендерные роли смешаны. Осознаваемых сословных различий нет. Каждый может при желании быть хоть Пер Гюнтом, хоть испанским королем. При этом мы нормальные люди. Но что-то слишком рассуществились в последнее время. Стоит задуматься.

Tags: Впечатления
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 10 comments