banshur69 (banshur69) wrote,
banshur69
banshur69

Categories:

Заметки на полях статьи С.Б.Криха "Как не написать главный труд всей жизни: случай академика Струве"

Буквально несколько соображений по поводу вот этой статьи https://www.academia.edu/11673140/%D0%9A%D0%B0%D0%BA_%D0%BD%D0%B5_%D0%BD%D0%B0%D0%BF%D0%B8%D1%81%D0%B0%D1%82%D1%8C_%D0%B3%D0%BB%D0%B0%D0%B2%D0%BD%D1%8B%D0%B9_%D1%82%D1%80%D1%83%D0%B4_%D0%B2c%D0%B5%D0%B9_%D0%B6%D0%B8%D0%B7%D0%BD%D0%B8_%D1%81%D0%BB%D1%83%D1%87%D0%B0%D0%B9_%D0%B0%D0%BA%D0%B0%D0%B4%D0%B5%D0%BC%D0%B8%D0%BA%D0%B0_%D0%92.%D0%92._%D0%A1%D1%82%D1%80%D1%83%D0%B2%D0%B5_How_Not_to_Write_a_Major_Work_of_All_Your_Life_a_case_of_academician_V.V._Struve_2015_.
1. Автор статьи ищет у Струве opus magnum, сравнивая его труды с сочинениями московских антиковедов. Это неправомерно, поскольку Струве нужно сравнивать с учителями и современниками из числа деятелей петербургского востоковедения. И тогда станет понятно, что лишь немногие востоковеды Петербурга оставили главные книги своей жизни.Это, например, Тураев, Медников и Бартольд. Но Розен, Коковцов, Крачковский, Алексеев, Владимирцов, Шилейко, Рифтин такого труда не имели. Даже если выходили многостраничные труды этих авторов, то они были посвящены или изданию текста, или какой-либо узкой научной теме. Для петербургской востоковедной науки в первой половине 20 века вообще не характерны широкие обобщения. Для нее характерно стремление к охвату большого пространства узких тем, языков и культур избранного региона. Поэтому Струве просто не у кого было вдохновляться на opus magnum. А вот поучиться написанию небольших работ и монографий он мог у своего учителя Коковцова.
2. Почему Струве перестал заниматься египтологией? По нескольким причинам, хорошо понятным востоковеду. Во-первых, он не сошелся со своим первым учителем Тураевым. И не сошелся по двум поводам - по причине религиозности Тураева и по причине невнимания Тураева к вопросам филологии. Голенищев был далеко, Тураев все больше времени отдавал изучению христианства и поддержанию богословских институций Петербурга. Стажировка в Берлине оказалась очень короткой по причине начала войны. Так что Струве просто не у кого было учиться дальше. Во-вторых, появился Ю.Я.Перепелкин, и Струве, быстро оценив ситуацию, сообразил, что этот молодой человек будет и его конкурентом, и оппонентом (что стало реальностью уже к середине 1930-х годов). Поэтому он быстренько выскользнул из египтологии, не забыв воспользоваться почерком Перепелкина (а может, и его консультациями по языку) при издании Московского математического папируса, ставшего единственным крупным его вкладом в эту дисциплину.
3. Переход Струве от египтологии к библеистике и затем к ассириологии связан с именем академика Коковцова. К нему Струве приходит учить семитские языки в 1919 году, и уже с начала 20-х выходят его работы по семитской тематике. Именно Коковцов руководил в то время занятиями по всем семитским языкам. В частности, в его архиве найдены такие пособия по ассириологии как : «Препарация к курсу ассириологии 1922-1923 учебного года и последующих»; «Исследование ассиро-вавилонской клинописи (идеограммы и силлабарии). Введение в ассириологию (история дешифровки текстов и др.)»; «К ассирийской графике и суммерийскому вопросу»; «Ассиро-вавилонские надписи»; «Аккадский (ассиро-вавилонский) язык»; «Лекции по сравнительной грамматике ассиро-вавилонского языка»; «Халдейские, новоэламские (ванские), хеттские и другие тексты» (1932); «Исследование хеттских, эламских, ассирийских и других текстов» (1932). Именно Коковцов в 1935 г. выдвинет Струве в академики. И именно Струве впоследствии напишет статью "П.К.Коковцов как ассириолог", в которой даст высокую оценку познаниям своего учителя в области аккадского языка и клинописи.
4. Однако в России 1920-х годов настоящим знатоком клинописных языков и текстов был вовсе не Коковцов, а Шилейко. Именно Шилейко вторым после Никольского опубликовал шумерские хозяйственные тексты, и первым - шумерские и аккадские царские надписи. Коковцов не был эпиграфистом, он не работал как шумеролог (а в годы учебы у него Шилейко вообще отрицал существование шумеров и шумерского языка). Шилейко учил своего аспиранта Рифтина читать старовавилонские юридические тексты, к Шилейко Струве отправил Перепелкина для консультаций по египетско-хеттской переписке из Богазкея. И Струве прекрасно понимал, что пока жив Шилейко, он не сможет заявить о себе как ассириолог, тем более как шумеролог. Именно смерть Шилейко стала тем рубежом, за которым прекратилась ассириологическая работа Рифтина и стала возможной работа Струве.
5. Если говорить о Рифтине, то все его научные публикации отчетливо делятся на две части. Это труды по ассириологии и по лингвистике, понимаемой в свете марровского “нового учения о языке” (т.н. яфетидологии). Ассириология и марризм нерасторжимы для Рифтина. Уже первая его работа посвящена семантике шумерских числительных в свете “нового учения о языке”. Одна из теоретических работ носит типично марристское название “Основные принципы построения теории стадий в языке”, а в письмах содержится неоднократная поддержка Марра и его учения. Среди докладов встречаются такие, как “25 лет советского языкознания” и “Н.Я.Марр и новое учение о языке”. Да и тема докторской диссертации Рифтина, которая так и не была закончена, звучит вполне по-марристски: “Отрицание в аккадском языке в свете общей теории и истории отрицания”. Если же теперь перейти к рассмотрению материалов по ассириологическим работам Рифтина, то нельзя обойти вниманием свидетельства его учителя В.К.Шилейко. В своих письмах 1928 г. Шилейко дважды упоминает Рифтина, который каждую неделю ходит к нему заниматься вавилонскими юридическими контрактами и отнимает у него время. Если мы сопоставим время жизни Шилейко со временем ассириологических публикаций Рифтина, то выяснится, что наиболее значительные работы Рифтина по шумерологии вышли из печати до появления рифтинского некролога Шилейко, а при публикации старовавилонских документов, изданных им в 1930-1937 гг., он неоднократно благодарит профессора В.К.Шилейко за оказанную помощь. После того, как закончились наработанные вместе с Шилейко материалы, Рифтин устремляется к чисто лингвистическим работам и рассуждениям и никогда уже не возвращается к специальным ассириологическим исследованиям.
6. В отличие от Рифтина, Струве никогда не учился у Шилейко, хотя мог консультироваться с ним во время работы над своей первой шумерологической статьей 1922 г. об энси города Уммы. Письма Шилейко за этот год не сохранились, поэтому трудно сказать, была ли такая консультация. Скорее всего, была, поскольку Коковцов точно не читал по-шумерски. Однако только после смерти Шилейко Струве мог безопасно работать в шумерологии. Характерно, что по этой дисциплине он не издал ни одной работы на иностранных языках (за исключением немецкого перевода его доклада на XXV конгрессе востоковедов в Москве). Это значит, что его работа шумеролога прошла в полной изоляции от мнений международного научного сообщества. В иностранные научные общества он избирался только как египтолог.
7. С конца 1940-х годов положение Струве сильно пошатнулось из-за вступления в науку И.М.Дьяконова. Дьяконов, несмотря на молодость, был лучше подготовлен, поскольку прошел хорошую школу у Рифтина, а Рифтин читал свои лекции по конспектам лекций Шилейко. С 1940 г. в распоряжении Дьяконова был к тому же весь корпус переводов Шилейко (вполне возможно, с библиографией, впоследствии утерянной). Активное возражение Дьяконова по множеству филологических и исторических вопросов свело на нет желание Струве стать корифеем в ассириологии. Вместе с тем, без консультаций с Дьяконовым, без его библиографической помощи Струве не смог бы написать многих своих шумерологических работ 1950-х-1960-х годов.
8. Таким образом, мы получаем очень интересную картину. Струве перестал быть египтологом из-за Перепелкина и не смог написать обобщающий труд по Месопотамии сперва из-за Шилейко, а потом из-за Дьяконова. Его книга о Манефоне написана на античных источниках, и в этой области у него на тот момент не было прямых конкурентов. Струве мог довольно много писать по древней Персии, но ровно до того момента, пока не появился Дандамаев. Вся его жизнь была посвящена уходу от опасностей, избеганию внутреннего дискомфорта. Там, где возникала хотя бы тень преследователя, через мгновение уже не было академика Струве. Это называется "молодец среди овец" или "на безрыбье и рак рыба".
9. Противостояние 500-страничной монографии Тюменева некрупным работам Струве и Дьяконова тоже имеет свое объяснение. И оно очень простое: Тюменев не был востоковедом. Он переписывал данные текстов целиком, старался показать черновую сторону своей работы там, где востоковед его эпохи свою работу прятал, чтобы не было видно швов профессии. Это неудивительно: ведь востоковед писал ее для людей той же школы, в общении с ними ему не нужно было предъявлять мастерство. Но работа антиковеда Тюменева предназначалась для востоковедов, поэтому он показывал весь товар лицом. И свое знание языков, и владение методологией. На этой демонстрации он и подорвал свое здоровье.
Tags: Размышления
Subscribe

  • Мир второй

    Кажется, что Глазков написал это в 1939 году о мире интернета и соцсетей. Особенно ясно понял это сейчас на прогулке, видя, как в…

  • Время и вечность в Египте и Месопотамии

    По-моему, очень интересный и убедительный доклад Дарьи Зиборовой. Соотношение египетской категории джет с греческим айоном, а нехех с хроносом…

  • Мудрость

    Много лет назад один мудрый человек сказал мне: "Мы будем воспринимать и обсуждать только то, что было сделано". Это очень глубоко. Мы ведь…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments