banshur69 (banshur69) wrote,
banshur69
banshur69

Category:

berezin "Виктор Шкловский". Часть 3.

От деталей перейду к общему впечатлению.
Прежде всего, о достоинствах книги.
1. Автор применяет к своему повествованию принцип неопределенности. Каждый герой в его книге и волна, и частица, поскольку по-толстовски текуч и совершенно не знает, что сделает в следующий момент времени. Этот принцип тем более удачен, что при изучении мемуарной литературы он не приводит к однозначным констатациям и репутациям. Нельзя сказать, что Чуковский вообще был в ссоре со Шкловским, потому что в 20-е отношения были одни, а в 50-е иные. Люди менялись, менялись и отношения. К этому нужно прибавить авторское недоверие мемуарам, стремление проверить одну и ту же байку по разным источникам. В результате показано, как судьба превращается в притчу, и как событие становится непознаваемым (с. 298). Это верно.Но парадокс такого подхода заключен в авторском отрицании судьбы как предопределения, о чем я еще скажу ниже. Получается, что судьба как притча есть, и что причина этой притчи непознаваема, а вот самой судьбы как субстанции не существует. Это непорядок. Впрочем, непознаваемость неощутимого это юмовский эмпиризм.
2. В книге показано субъект-объектное бытие Шкловского в русской культуре. Это мало с кем происходило. Герой книги одновременно и автор, и персонаж литературы (Булгаков, Набоков, Каверин, Ильфпетров), и ученый, и объект изучения (структуралисты). Отсюда, кстати, возникает идея неопределимости Шкловского. Автор трактует его как писателя, а к концу жизни даже как философа. Но если субъектное и объектное бытие героя равновероятны, то как раз и неясно, кто же такой Шкловский - ученый, писатель, поэт, философ, мудрец, авантюрист, герой. Всё вместе. Получается синтетическая фигура. Достоинство книги именно в том, что к ее концу мы понимаем, что Шкловский уникален, что он не имеет определения. Как, например, и Высоцкий.
3. Тот же принцип неопределенности возникает и в разговорах о морали. Автор честно признается, что не знает, что такое мораль. И в данном случае это справедливо. Потому что любые постулирования моральных норм неминуемо привели бы к осуждению Шкловского и людей его круга.
4. Читателю повезло в том, что автор книги, как и ее герой, - писатель и технарь. Никто лучше не объяснил бы по ходу рассказа строение дьюаровых сосудов, формулу муравьиного спирта и действие иприта. Все это весьма по-шкловски и вполне уместно.
5. Автор справедливо уделяет внимание библеизмам у Шкловского. Это еще неразведанная земля.
6. Книга написана местами хорошо. Но все эти места связаны с отступлением от имитации стиля Шкловского.

Теперь к недостаткам. Пойду от маленьких к большим.
1. Странно, что писатель не уделил внимание происхождению стиля Шкловского. Можно было хотя бы 10 страниц уделить влиянию Розанова, Стерна, Власа Дорошевича, Андрея Белого.
2. Очень мало написано о собственно филологическом вкладе Шкловского, о его работах по теории литературы 1910-х и начала 20-х годов.
3. Можно было бы написать отдельную главку о Шкловском как биографе, писавшем для ЖЗЛ, о его понимании биографии. Это было бы уместно именно в жзл-овском издании.
4. Не нужно подделываться под короткие абзацы Шкловского и пытаться создавать афоризмы по его калькам. Дело в том, что его афоризмы - не блестки приемов (как, возможно, кажется автору), а результат ассоциаций, которые неповторимы. Это связи между далекими предметами, существующими так, как они кажутся существующими Шкловскому.
4. Лейтмотивом книги является шкловская притча об отречении апостола Петра у костра. Притча евангельская, но с добавлением Шкловского: в России холоднее, поэтому он бы вышел к костру раньше. Постулируется предательство прежних идеалов. Но это мнимое предательство. Мнимое оно по трем причинам. Во-первых, 40-летний человек не может думать о мире так, как 15-летний. Он не предает себя, а развивается. Во-вторых, человек живет в мире, т.е. в пространстве и во времени. В Петербурге нельзя писать стихи так, как в Москве, потому что он строгий. В 1930-е годы нельзя ставить спектакли так, как в 1910-е. Существует атмосфера времени, его воздух, его идеи. В-третьих, Шкловский не должен был отчаиваться потому, что сама его программа не предусматривала сохранение прошлого и утверждение прочного, в отличие от программы акмеистов. Футуризм и формализм к концу 20-х годов уже не имели перспектив. Отсюда понятно, что трагедия последних 50 лет жизни Шкловского была обыкновенной историей академически не образованного человека, не знавшего языков, не желавшего читать научную литературу и постепенно скатившегося к повторению старых пластинок, все более неразборчивому к концу его жизни. В старости он действительно вел себя как Дон-Кихот, не знавший, что время рыцарей давно позади, и продолжавший нападать на мельницы, не таившие опасностей. Впрочем, новой литературы он тоже не знал, а современное кино держал под подозрением. Нет, он ничего не предал. Просто он дожил до чужого времени и стал его приживалом.
5. Теперь о главном. Автор отказывается от номотетического понимания биографии как источника, и от этого проигрывает все повествование. Напомню, что в источниковедении документ изучается идиографически - то есть, как уникальный факт истории - и номотетически, в ряду себе подобных. То же самое должно быть характерно и для биографии. Любой человек может быть изучен типологически, наряду с подобными ему как в пространстве, так и во времени. Напрасно автор шутит с датой рождения своего героя: дескать, события 1893 года сплошь разнородны и не связаны с уникальной жизнью индивида. При таком небрежении группой страдает добрая половина всего понимания феномена. Между тем, обратим внимание на то, что в русской культуре есть еще две величины 1893 года выпуска - Лосев и Благой. Кстати, оцените, как похожи между собой Лосев и Благой внешне: бритые, в очках и в черной шапочке. Шкловский тоже носил шапочку на бритой голове в 1930-е годы, но очков у него не было. Все трое были долгожителями: Шкловский и Благой умерли в один 1984 год, Лосев пережил их на 4 года. Не скажу насчет Благого, но Шкловский и Лосев представляют собою два полюса с почти одинаковым содержанием. Один крайне левый, другой крайне правый. Одного интересовали сюжеты, другого - категории. Оба творили с конца 10-х по конец 20-х годов. Оба писали прозу. Оба были под запретом (но Лосев - 20 лет). Оба женились дважды, причем второй раз - в возрасте около 50 лет. Оба с 30-х годов обратились к марксизму. Оба много писали до самой смерти, но это были пластинки, существовавшие с 20-х годов. Оба хотели перестроить жизнь, их творчество имело сверхзадачу. Нужно побольше подумать об этой полюсной рифме. Шкловский был Воландом, Лосев носил шапочку Мастера. Если есть такая рифма, то есть и содержание времени. А если у времени есть содержание, то существует и судьба. Но уже не как притча.

Шкловский мне не чужой, а в книге два раза есть ссылка на меня. Поэтому я пристрастен.
Но в целом скажу: книга мне понравилась.
Tags: Впечатления
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 8 comments