banshur69 (banshur69) wrote,
banshur69
banshur69

Categories:

berezin "Виктор Шкловский". Часть 1.

Сегодня купил книгу berezin "Виктор Шкловский", вышедшую в марте в серии ЖЗЛ. И уже прочел 101 страницу, а также подписи к фотографиям.
Начну с подписей.
"Борис Ливанов, Михаил Штраух и Виктор Шкловский". Разумеется, Максим Штраух. Даже Максим Максимович (прямо как у Лермонтова), постоянный игрец в Ленина, хронологически идущий сразу за Щукиным.
"Борис Эйхенбаум и Виктор Шкловский в 1960-е годы". Уникальность этого фото в том, что здесь живой человек сфотографировался с призраком друга, пришедшего к нему на свидание. Между прочим, Эйхенбаум умер 24 ноября 1959 г.
А вот старый, но еще с довольно прямой спиной Шкловский идет в компании родственника и друзей. И следует такая подпись: "Виктор Шкловский, его внук Никита, внучка Эйхенбаума Лиза и Никита Лари.  1983 г." Спрашивается, что же тут не так? Не так тут дата. В 1983 году Шкловскому было 90 и он уже не ходил, у него была тяжелая болезнь ног. Я видел его в июле 1984-го, его тащили под руки два известных писателя, он был такой, как на последней фотографии работы Пальмина ( + совершенно ослабела спина, он волоком шел головой к земле). Это фото нужно передатировать на более раннее время.

Претензии к подписям закончились, и начинаются претензии к тексту. Ничего общего пока говорить не буду, только детали.

С. 9. "Надо все же сказать, что Виктор Шкловский вовсе не литературовед, как это написано в многочисленных словарях. Шкловский все время использует не научный аппарат, а поэтические приёмы. Это профанное литературоведение, да нет в этом особой беды".
Это утверждение неверно. Образно говоря, Шкловский был в нашей культуре интеллектуальным амбидекстром, т.е. мог работать и как ученый, и как писатель. Когда он писал серьезные научные статьи по истории литературы, то никогда не применял своего стиля - напротив, был строг: тезисы, аргументы, примечания, библиография. Так написана книга "Матерьял и стиль в романе Льва Толстого "Война и мир"" (1928), таким же образом сделана, например, и статья "Искусство как прием" (1917) http://www.opojaz.ru/manifests/kakpriem.html. До конца 1920-х годов Шкловский еще находится в русле научной работы и в научной среде, и это не позволяет ему быть до конца писателем (его статья о Пушкине и Стерне сделана точно так же, хотя уже и с большой писательской запевкой http://lib.pushkinskijdom.ru/LinkClick.aspx?fileticket=RxcFSRL_amk%3D&tabid=10396). Но с начала 30-х петербургской научной среды уже нет, Шкловский оказывается среди московских писателей-дачников, и это заставляет его мимикрировать под совписа. То, чем занимался Шкловский, не было профанным литературоведением - напротив, оно было самым современным и авангардным литературоведением, поскольку более переднего края в то время не существовало. Шкловский хорошо учитывал тот факт, что у него было всего два предшественника - Веселовский и Потебня. Один в сравнительном сюжетосложении, другой в изучении поэтического языка. И всегда помнил о своем происхождении. А больше сослаться было не на кого. Отсюда скудость примечаний даже в пушкиноведении, не говоря о толстоведении, где он был одним из первопроходцев. То есть, все ровно наоборот - литературоведение Шкловского было скорее уж сакральным, нежели профанным, и зиждилось на весьма прочных научных основах. Шкловский мог менять стиль с научного на литературный, но перемена стиля не сделала его фриком в филологии.
Касательно перемены стиля в науке следует заметить вот что. В 20-е годы многие ученые стали писать как поэты, используя метафоры для доказательства своих гипотез. Это и Шилейко (который еще в 1917-м писал строгие академические статьи), и Франк-Каменецкий (защитивший диссертацию по египтологии в Германии), и Фрейденберг. Вдруг им всем захотелось стать поэтами в науке. Видимо, это было разлито в воздухе эпохи. Из этого блаженного состояния удалось к концу 20-х выбраться только Шилейко, остальные закрепили его в своих писаниях до самой смерти. Так что все здесь сложнее, чем сказано у автора.
С. 19. "Директором института был лингвист Марр, еще не такой известный, каким он стал посмертно, после знаменитой работы Сталина "Марксизм и вопросы языкознания"".
Сказано это для красного словца и не по делу. Пика своей популярности Марр достиг с 1925 по конец 1930-х годов, что было связано и с его яфетидологией, и с блестящими организаторскими способностями. После смерти в 1934 г. он до самой войны оставался легендой. Популярность его резко пошла на спад именно после статьи Сталина, которая послужила циркуляром для забвения некогда славного имени. Объективного отношения к Марру не было ни в какую эпоху, кроме, пожалуй, той предреволюционной, когда он был известен как великий филолог-кавказовед и декан Факультета восточных языков. В 20-е годы его стали неумеренно превозносить, а после сталинской статьи в 1950-м - так же неумеренно и огульно охаивать.

С. 25-36. Глава "Университет" написана безобразно. Вместо серьезного (пусть бы притом и занимательного) разговора о петербургской филологической традиции, из которой вышел Шкловский, об исканиях молодых еврейских юношей, потомков талмудической и каббалистической традиции, в русской поэзии и филологии (а ведь ОПОЯз это сплошь евреи), о профессорах и сотоварищах студента Шкловского, автор посвящает почти всю главу рассуждениям о сифилисе у Маяковского и о ссоре Маяковского с Горьким на почве этого слуха. Кстати, походя утверждается и следующее: "Современные исследователи Дарвина внесли существенные поправки в легенду о "Монблане фактов" в его трудах. Монблан оказался не так уж велик" (с. 28). Чтобы утверждать подобное, нужно было вообще не читать Дарвина. Каждая страница его поздних книг пестрит указаниями на мнения предшественников, и список освоенной им литературы действительно обозрим с трудом. Но это так, в качестве иллюстрации к тому общему утверждению, что, начиная со 2 главы, автор будет усердно подменять анализ научных достижений Шкловского анекдотами из его личной жизни или вообще из жизни людей Серебряного века. Тем же, кто желает все-таки обратиться к менее пошлым материям, рекомендую замечательную книгу Джеймса Кертиса "Борис Эйхенбаум: его семья, страна и русская литература" (СПб., 2004), в которой есть глава "Социокультурные факторы в развитии научной мысли Эйхенбаума". Там и про влияние еврейской традиции, и про петербургские филологические корни. Характерно, что в списке литературы рассматриваемого издания этой книги нет вообще.

С. 75-88. Рассуждая о Шкловском-Шполянском как о предтече Воланда, автор книги совершенно не хочет понять, почему же именно Шкловский стал у Булгакова ассоциироваться с сатаной. Не удивительно, поскольку он предпочитает филологическим трудам мемуары или вовсе анекдоты. Следует вспомнить слова Воланда по поводу того, что его пригласили в Москву разбирать чернокнижные рукописи средних веков. А дальше вспоминается уже реакция ученых на первые выступления студента Шкловского в диспутах по литературе. Так, В.Пяст во “Встречах” вспоминает о шилейковском оппонировании докладу В.Шкловского “О новом слове”, состоявшемуся 23 декабря 1913 г.: “Шилейко взял слово и, что называется, отчестил, отдубасил, как палицей, молодого оратора, уличив его в полном невежестве, - и футуризм с ним вкупе, - сравнив его, то есть футуризм, с чернокнижными операциями - и ещё с чем-то, - Виктор Шкловский в своём ответном слове начал очень скромно, так вкрадчиво обаятельно:

- Думаю, что уже в силу своего возраста мой почтенный оппонент мог бы постесняться употреблять столь резкие выражения, мог бы простить мне незнание многого, извинительное мне по молодости лет.

Вот именно это сказал Виктор Шкловский, хотя, может быть, и не точно этими словами.

Он завоевал симпатии всех присутствующих, всего подвала. Я был председателем диспута. Я, по правде сказать, опасался "кризиса", скандала, я боялся резкости, руготни со стороны обиженного. Помнится я даже делал замечания почтенному старцу Шилейко по поводу резкости некоторых его выражений..." (Пяст, 274).
Итак, Шкловский уже в 13-м году воспринимался как черный маг, но не из-за своего характера, темперамента и т.д., а из-за метода, которым пользовались первые формалисты, скрестившие себя с футуристами. Для булгаковских людей своего абажура, как и для академистов, и научная, и поэтическая составляющие авангарда представлялись именно бесовством.
Tags: Впечатления
Subscribe

  • Мир второй

    Кажется, что Глазков написал это в 1939 году о мире интернета и соцсетей. Особенно ясно понял это сейчас на прогулке, видя, как в…

  • Время и вечность в Египте и Месопотамии

    По-моему, очень интересный и убедительный доклад Дарьи Зиборовой. Соотношение египетской категории джет с греческим айоном, а нехех с хроносом…

  • Мудрость

    Много лет назад один мудрый человек сказал мне: "Мы будем воспринимать и обсуждать только то, что было сделано". Это очень глубоко. Мы ведь…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 15 comments

  • Мир второй

    Кажется, что Глазков написал это в 1939 году о мире интернета и соцсетей. Особенно ясно понял это сейчас на прогулке, видя, как в…

  • Время и вечность в Египте и Месопотамии

    По-моему, очень интересный и убедительный доклад Дарьи Зиборовой. Соотношение египетской категории джет с греческим айоном, а нехех с хроносом…

  • Мудрость

    Много лет назад один мудрый человек сказал мне: "Мы будем воспринимать и обсуждать только то, что было сделано". Это очень глубоко. Мы ведь…