banshur69 (banshur69) wrote,
banshur69
banshur69

Categories:

3 февраля. 120 лет академику Струве



                                                                                    

О Василии Васильевиче Струве ничего человеческого до сих пор не написано. Можно прочесть или казенные юбилейные статьи, или столь же казенные некрологи, или же уничтожающие отзывы его оппонента Дьяконова. Кажется, я имею право написать о нем то, что знаю и чувствую, поскольку с тринадцати лет был вхож в семью Струве. Самого ВВ я, конечно, не застал, зато хорошо знал брата его жены Александра Леонидовича Богородского, который в то время был за старшего на даче Струве в Комарове. Знал я тогда и дочерей покойного академика. Нас, комаровских детей, добрейший Александр Леонидович собирал на крокетной площадке, устроенной прямо перед домом. Между правилами крокета он много рассказывал о жизни своего знаменитого родственника, о его привычках, характере и умственных наклонностях. Позднее, уже учась на кафедре истории Древнего Востока, основанной Струве, я слышал множество рассказов о нем из уст моего учителя Ростислава Антоновича Грибова. Наконец, неповторимая область студенческого фольклора - анекдоты о Струве - недавно была зафиксирована на письме неутомимым собирателем востоковедных анекдотов Иваном Михайловичем Стеблин-Каменским. Но есть в загашнике моей памяти и такой анекдот, который остался неведом уважаемому фольклористу. Его я тоже готов поведать читателям.
Итак, Василий Васильевич. Его происхождение долгое время было скрыто от исследователей. и только в 2020 году стало возможно установить по открывшимся документам, что Вильгельм Фридрихович Мейснер был сыном Фридриха-Карла Константиновича Мейснера (р. 1842) и внуком Константина Федоровича и Вильгельмины-Альбертины Карловны Клаус-Мейснер. Они немцы, дворяне, помещики Казанской губернии. Неизвестно, по какой причине семья математика Василия Бернгардовича Струве усыновила Вильгельма. Однако воспитание он получил уже в семье астрономов Струве. Надо сказать, что ни у кого не возникало сомнений во внешнем сходстве Струве с родоначальником фамилии. Достаточно взглянуть на портрет основателя династии Василия Яковлевича Струве и сравнить с любым из портретов его мнимого правнука, чтобы убедиться в большом сходстве. Есть и еще одна черта, сближающая Мейснера с родом Струве - феноменальные математические способности, блестящая шахматная интуиция (мало кто мог выиграть у него партию) и хорошее понимание техники. Все говорило за то, что он будет следующим академиком-астрономом. Но вышло иначе.
Василий Васильевич Струве был необыкновенным эрудитом. С гимназии он блестяще знал латынь и греческий. Поступив в университет, так же легко освоил египетский. Но лингвистические потребности студента не были удовлетворены занятиями с Тураевым, поскольку последний больше занимался историей и культурой, нежели египетским синтаксисом. Голенищев, самый блестящий знаток оного, в России не преподавал, и вся надежда Струве была на стажировку у Эрмана в Берлине. Но у Эрмана он пробыл всего несколько месяцев, поскольку началась Первая мировая война. Там же, в Берлине, он очаровался Эдуардом Мейером, и эта очарованность впоследствии оказалась роковой.
Вернувшись домой, Струве понял, что он хочет заниматься исторической теорией по примеру Мейера, а одного египетского для таких штудий маловато. И в тридцать лет он снова садится на студенческую скамью, чтобы выучить у Коковцова все семитские языки. Блестяще осваивает клинопись. После этого учит шумерский уже самостоятельно, поскольку Коковцов не признавал существование шумеров.
Первая Мировая. Революция. Маркс. Мейер. Споры о формациях, об экономическом содержании истории Древнего Востока. Струве погружен в источники. Его слишком многое интересует. Но в этих интересах верх всегда брала математика. Сперва египетская хронология по Манефону. Потом математический папирус из Голенищевского собрания. Наконец, бухгалтерия хозяйственных текстов из Лагаша. Вторая любовь Струве после математики - революция, социальные потрясения. Он изучает египетский папирус, в котором говорится о чем-то похожем. И вот на стыке увлечения формационными идеями Мейера, математики и очарованности революцией появляется желание представить историю Древнего Востока как, во-первых, формационную, во-вторых, революционную. В 20-х Струве мечется.  Он еще готов признать строй обществ Древнего Востока феодальным. Но в начале 30-х эта мейеровская идея сменяется у него абсолютно четким осознанием того, что только рабовладение может быть истинной характеристикой как египетского, так и месопотамского общественного строя. Далее он отделяет патриархальный тип рабства, свойственный обществам Древнего Востока, от античного рабства, тем самым намечая историю рабовладения. Одновременно он выстраивает парадигму знаменитой пятичленки: первобытность - рабовладение - феодализм - капитализм - коммунизм. Вся эта стройная теория одобряется Сталиным и вводится им в "Краткий курс истории ВКП(б)" уже в 1938 г., а Струве становится академиком и главой всех древневосточников.
Читателю уже, должно быть, ясно, что математик и шахматист Струве изобрел свою теорию, сконструировал ее из того, что писал Маркс и на что наводили его историческое чутье немногие известные источники. Навредил ли он этим науке истории? Как ни странно, нет. Его формационный выбор был по тому времени безупречно точен. С легкой руки Струве начался триумф советской исторической науки, преуспевшей в изучении всех аспектов рабства в обществах Древнего Востока. Но несомненно также, что теория Струве не покрыла всего древневосточного общества с хозяйствами свободных общинников, с отношениями частной собственности и т.д. Тем не менее, для своего времени эта схема была весьма и весьма прогрессивной. Но именно она дала страшную рефлексию в современной политике. Вероятно, имеется какая-то связь между сталинским осознанием правоты Струве относительно рабовладения и начавшейся в эти же годы массовой эксплуатацией трудоспособного населения в ГУЛАГе. Сталин повел себя как царь III династии Ура (а именно на урском материале была доказана эффективность внеэкономической эксплуатации свободных горожан), и навести его на такую стратегию управления мог именно Струве.
У Василия Васильевича Струве были блестящие филологические способности и очень плохой русский язык. Его аргументы от лингвистики, как правило, безупречны, но читать его переводы без смеха нельзя. Все эти "дать жить его власть", "если шублугалю хороший осел родится" и прочие перлы струвистского буквального перевода насмешат еще не одно поколение историков. Но его разборы шумерских грамматических форм точно так же привлекут к себе еще не одно поколение лингвистов.
Когда я читаю работы Струве, складывается ощущение, что он занимался не своим делом. С исторической интуицией у ВВ были большие проблемы, большая часть его аргументов против Дьяконова просто никуда не годится. При этом он очень внимательно анализировал синтаксис текста и еще внимательнее вел бухгалтерские подсчеты. Его талант, несомненно, был филологическим и историко-научным. Он был блестящим историком математики, впервые прояснившим такие категории шумерской бюрократии , как, например, "человекодень". Он составил не имевшую равных в мире картотеку имен собственных в хозяйственных текстах из Лагаша. Работы такого рода, требующие скрупулезного подсчета и анализа каждой грамматической формы, были, думается мне, истинным его призванием. В Европе его ждали бы лавры Нойгебауэра и Ван дер Вардена. Вместо этого он решил стать всеобщим историком, даже культурологом, и под этой непосильной ношей постепенно растерял себя.
Василий Васильевич Струве был гениальным организатором науки. Он спас древневосточный отдел Эрмитажа, основал сектор Древнего Востока в Институте востоковедения и кафедру истории стран Древнего Востока на Восточном факультете. Он был осторожен, внешне даже трусоват, но на самом деле хорошо просчитывал свои политические ходы и не проигрывал никогда. Он, как лев, дрался за своих учеников и студентов, приглашал их домой обедать (времена его жизни всегда были лихими), даже приносил им на дом недостающие для зачисления в аспирантуру документы. Василий Васильевич был и доброжелателен, и добр, и мягок, и отзывчив на чужую беду. Он был хороший человек, но и своего в этой жизни не упускал.
Василий Васильевич очень любил свою квартиру на улице Халтурина и свою дачу в Комарово. Вставал рано, много работал перед завтраком, завтрак был средней плотности. Зато обеды... Обеды у Струве вспоминают все его студенты. Голодные дети 50-х были потрясены не только тем, что все это можно есть, но и тем, что через полчаса принесут новое, еще вкуснее и изысканнее - ведь обеды у Василия Васильевича состояли из трех перемен блюд. Струве не только потчевал, но и буквально, как крыловский Демьян, впихивал в рот своих научных детей самые дорогие лакомства. Нужно было преодолеть их застенчивость - и во время обеда он рассказывал анекдоты, причем не современные, а греческие и римские, которых он знал великое множество. Ребята расслаблялись и начинали есть лучше, а ему только того и надо... Для души никогда не читал древневосточное - только греков. Где-то глубоко он был античный человек, гедонист, эпикуреец, фальстафовский тип. Любил жизнь во всех ее проявлениях. Но не любил пошлости, обладал отменным вкусом и в выборе мебели, и в суждениях о литературе.
О рассеянности и чудачествах Василия Васильевича ходили легенды и анекдоты. Вот несколько из коллекции Стеблин-Каменского:


«Даже не однофамилец!»

Академик Струве, когда его спрашивали, не родственник ли он известному парижскому эмигранту, «легальному марк­систу» Петру Бернгардовичу Струве, отвечал кратко:

– Даже не однофамилец!

(Это оказалось правдой)

Сон на Ученом совете

Академику Струве приписывается высказывание: «Сплю я однажды и вижу сон: что председательствую на Ученом совете… Просыпаюсь – и действительно – я на Ученом совете…»

Забывчивый академик Струве

Уйдя из дома, Василий Васильевич Струве иногда забывал, куда ему нужно идти: в Эрмитаж, в Университет, в Институт Востоковедения… Тогда он звонил домой и измененным голосом спрашивал:

– Позовите, пожалуйста, Василия Васильевича!

– А он сейчас в Университете, на Ученом совете, – отвечали ему все понимавшие домашние, и Струве отправлялся в Университет.


Греко-персидские войны

На экзамене по древней истории академику Струве попался студент, который честно признался, что подготовиться к экзамену не успел.

– Голубчик, – обратился к нему Василий Васильевич, – вы на лекции ходили?

Студент промямлил что-то в том роде, что, мол, на лекциях бывал.

– Ну, вот и отлично, – обрадовался Василий Васильевич, – скажите мне, пожалуйста, между кем и кем были греко-персидские войны?


«Полнеем, голубушка!»

Василий Васильевич Струве, проходя мимо довольно полной сотрудницы, которая была к тому же беременна, заметил:

– Ну что, полнеем, голубушка?

– Полнеем, Василий Василь­евич.

– Вот и я тоже…

А вот анекдот из моей коллекции. Его рассказала мне в 1987 г. Ева Яковлевна Люстерник. Но клялась при этом, что все было правдой.
Василий Васильевич Струве был приглашен на заседание партактива в Смольный. Жданов читал отчетный доклад. После доклада был перерыв, и все вышли из зала. А надо сказать, что ВВ во время неинтересных выступлений рисовал чертей на больших листах бумаги. И вот во время перерыва Струве вызывают в какой-то кабинет (бумажку-то с чертями он на столе оставил) и грозно спрашивают: "Что это Вы рисовали во время доклада товарища Жданова?" ВВ сразу нашелся и сказал: "А это я конспектировал доклад товарища Жданова египетскими иероглифами".

Вот такая находчивость и была, пожалуй, основной чертой академика Струве, умудрившегося не только выжить, но и преуспеть в свое суровое и гибельное время.
Tags: Календарь
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments