banshur69 (banshur69) wrote,
banshur69
banshur69

Category:

Отравленная удача Вадима Цымбурского

Отравленная удача Вадима Цымбурского
(по поводу книги Б.Межуева «Политическая критика Вадима Цымбурского”)

Только что вышедшая из печати брошюра политолога Б. В. Межуева «Политическая критика Вадима Цымбурского” представляет собою популярное изложение основных идей Цымбурского-геополитика, что-то вроде книжек массовой серии «Платон/Кант/Гегель за 90 минут”. В ней можно найти краткую биографию героя, рассуждение об основных этапах его творческого развития, подробный пересказ наиболее значимых работ политологического характера. Однако фигура, ставшая героем книги, настолько не вписывается в стандарты современной российской политологии, что следует считать первый опыт вхождения в личность и в идеи Цымбурского не вполне удачным.
Дело не только в том, что перед нами взгляд неравного, т.е. мнение политолога о филологе, лингвисте и историке древнего мира. И не только в том, что это взгляд с одной, весьма специфической стороны – со стороны среды околокремлевских политологов, желавших быть мутазилитами при особе халифа, и, в конце концов, распущенных за ненадобностью, хотя второй ал-Мутаваккиль даже еще не показался на горизонте. Дело, главным образом, в том, что в книге звучит голос той субкультуры и той методологии, которая, дав Цымбурскому самую большую жизненную надежду, в конце концов, его и погубила.
Книга Межуева названа неправильно. В.Л.Цымбурский не был критиком политики, его амплуа в политологических занятиях скорее может быть названо политической мифопоэтикой. Но обо всем по порядку.
Говоря об эволюции взглядов Цымбурского, нужно прежде всего обращать внимание на зависимость его методологии от субкультур, связанных с местами его работ. Напомню, что у него за жизнь было три места работы. Цымбурский начинал как античник-гомеровед, изучавший этногенез Северо-Западной Анатолии в связи с данными гомеровского эпоса. При работе с научным руководителем Л.А.Гиндиным возникает его первая методология, а именно – изучение исторических источников в последовательности «мифологический текст – имя – локус - исторический факт». Памятуя лосевское определение мифа как развернутого магического имени (а это определение было хорошо известно на кафедре, которой руководила А.А.Тахо-Годи), Цымбурский последовательно шел от сюжета к упомянутым в нем именам, а от имен – к раскрытию их этимологии. Реконструкция этимологии давала ему в руки географическую локализацию этнонимов, топонимов и гидронимов гомеровского эпоса. От этой локализации он переходил к стадиальной исторической реконструкции событий, используя одновременно методы глоттохронологии и исторической географии. Цымбурский изучает гомеровский текст как совокупность развернутых имен, отражающихся одновременно в греческих, хеттских и балканских зеркалах. Его основной задачей на тот момент является относительная датировка войны в Приамовой Трое и доказательство микенской локализации Аххиявы.
Однако в то время, когда появились его первые статьи и диссертация, Цымбурский работал в Институте США и Канады, в лаборатории по изучению военных доктрин. И здесь возникает его вторая методология – герменевтика военной терминологии, связанная с установлением периодичности военных циклов. Оказавшись в компании когитологов, ученый-гомеровед, который не мыслил себя за пределами строгого научного исследования, начинает чувствовать себя способным на большее – а именно, на установление периодического закона военных столкновений в Европе. Главным результатом работы с когитологами стали сверхдлинные военные циклы и “циклы похищения Европы”. Гуманитарий ощутил в себе Менделеева. Эта вторая методология уже смешала исследовательское и творческое начала, сообщив ученому несвойственное ему ранее дополнительное могущество.
Придя в 1990 г. в Институт востоковедения, Цымбурский чувствовал себя уже больше науки. Он, как пушкинский Герман, хотел вершить судьбы мира при помощи открывшихся ему трех карт. Однако гомероведение не оставляло его до 1994 года, т.е. до смерти его учителя и соавтора Л. А. Гиндина, во многом подарившего ему первую методологию. Но теперь это гомероведение было совершенно новым по своей идейной программе. Где-то на рубеже 1992-1993 годов произошло то событие, которое наградило Цымбурского отравленной удачей всей его жизни. Это была встреча со Шпенглером. Но вовсе не с тем Шпенглером второго тома, о котором он сообщал в своих поздних разговорах с Межуевым. А с тем неведомым никому в России (и плохо еще ведомым на англоязычном Западе) Шпенглером, который только-только начал проглядывать к середине 1930-х годов и не смог состояться, поскольку умер в 1936 году. Сейчас я перехожу к тому главному и глубинному, что было эзотерикой Цымбурского и чего, конечно же, не мог знать никакой знакомый политолог.
Один только раз Цымбурский проговорился об этом главном в видеоинтервью В.В.Файеру. Но историку древнего Востока этого было вполне достаточно, чтобы обратиться к упомянутому им тексту и определить степень его влияния на исследователя, равно как и на формирование его третьей методологии. В 1935 году в немецком журнале «Мир истории” появляется большая статья О. Шпенглера “Ко всемирной истории второго тысячелетия до христианской эры” (переиздана: Zur Weltgeschichte des zweiten vorchristlichen Jahrtausends // Spengler, O. Reden und Aufsaetze. Muenchen, 1937. S. 158-291). Эта работа не переведена ни на один язык, поэтому позволю себе ознакомить читателя с ее основными положениями и с некоторыми выдержками из нее.
Во Введении автор признает актуальность изучения всех исторических процессов, происходивших во втором тысячелетии до н.э., потому что они предопределили историю современного – и прежде всего европейского – человечества. Однако историописатель, по мнению Шпенглера, должен представать не рабом, а мастером истории, т.е. ее поэтом и конструктором. Следует, собрав факты всех наук, отказаться от частных методов этих наук и научиться мыслить историю в категориях метафизики.

“После того, как я дал в “Закате Запада” морфологию высоких культур и конца культуры, я хотел исследовать исторические предпосылки этого – более примитивные культурные формы и культурные ступени вплоть до самого зарождения культуры. Однако эти исследования стали объемными и привели к убеждению, которое оправдается, если хотя бы одна минимальная часть их передастся общественности.
Выяснилось, что второе тысячелетие до Р.Х. предопределило все судьбы всемирно-исторического человека. Старые, горячие южные культуры – Египет и Вавилон – заканчиваются. Основной вопрос развития событий смещается на более холодный, более непосредственно борющийся север, и это движение продолжилось далее. Здесь, на огромном пространстве от Западной Европы до Восточной Азии, возникают внутриродственные новые виды человеческой душевности, которым чуждо небрежное всемирное чувство юга. Здесь начинают ощущать жизнь как загадку, так как жить нелегко и больше само собой не разумеется. Мышление, отворачиваясь от близости и мгновения, от непосредственного поведения, выигрывает здесь только большую форму. Содержание жизни – действие – становится важнее, чем голое живое наличие”.

“То, что до сих пор было сказано об этом, в большинстве случаев неверно. Оно недостаточно “метафизично”, слишком узко, слишком поверхностно, часто вообще незаметно, а только скомбинировано тематически. Средний ученый не поднимается над массивом фактов. Он – его раб, но не его мастер. Всемирно-исторические выставки, возникнув у нас сто лет назад, еще не достигли возможной высоты. Только огромный кризис позднего времени, которым является 19-й и 20-й век для западноевропейской культуры (самой северной и, вероятно, последней), создал для этого свой взгляд. Всемирно-историческое мышление – это настоящая философия времени, глубокий скепсис по отношению к факту “человек”, на который нужно смотреть сверху вниз вместе с его мыслями, действиями, творениями и всеми “вечными” произведениями, чтобы уметь их разгадывать. 
То, что возникло сначала, - специальные науки, время которых пришлось на прошлое столетие. Отдельные истории укладывают слоями отдельные времена. Народы, религия, искусства, обычаи входят в программу. Владеют только ограниченным материалом и горизонт имеют только в своей области. Искусственно изолированный материал разрабатывается методом “размышления об этом” (Darübernachdenkens) из его собственных условий и содержит уже совершенно устаревший метод – таков результат. Он не открывает, а заменяет взгляд в действительность. Строгость его определяется уровнем специалиста. Но сегодня речь больше не идет об этом или о том, а обо всем, и не о собирании и упорядочивании подробностей, а об общем взгляде на развитие событий. Филология, археология, праистория, этнография, психология являются предтечами науки историописания. Нужно знать их все вместе, но никто не вообразил бы, что затрагивает существо человеческого развития только в одной из них. Ее знание – это материал и средство последнего взгляда на историю (Schauens), но не сам этот взгляд. Вообще, однако, большое историописание – это не наука (так же, как настоящая философия не является наукой), а искусство, вдохновенная поэзия, слияние души видящего с душой мира. На глубине она идентична большой эпической поэзии и трагедии и большой философии. Она – метафизика.
Также то, что историк отдельной истории строит, например, историю Египта, Японии, ислама, реформации, без этого взгляда - только подготовительная работа, сведения о находках в литературе, архивах, музеях, среди языковых остатков и руин или связаны каузально, или упорядочены хронологически, но нет никакой картины стремящейся по земной коре жизни, в которой становятся ощутимы ее последние тайны. Только немногие исследователи – такие, как Ранке и Эдуард Мейер – освободились в конце концов от рабства особых методов, которым были обучены, и сделали шаги в далекой области, о которой здесь говорится. Большинство ученых остались в изгнании горизонтов своих частных предметов и честолюбия своей специальности. Тот, кто писал о богато документированной письменными источниками истории Египта, Китая или античности, нес ответственность за данные и документы, не удостаивая их основательным сравнением с эпохами более отдаленных и более ранних культур. Но со второго тысячелетия до Р.Х. Западная Европа и Восточная Азия находятся в постоянном сношении друг с другом, которое теснее и глубже, чем охват случайного упоминания. Малоизвестный в литературе век был замечен биноклем филологии и археологии, и то, что видели таким образом, было, в принципе, только людьми, которые говорили определенными грамматическими формами, производили определенные дома и устройства и были, наконец, погребены определенным образом.
Но это не история. Что касается предыстории, означающей, по господствующему мнению, всемирную историю, полученную из нелитературных источников, то она сегодня - немного больше, чем упорядоченное по времени примечание к музейным собраниям. Говорят о вытесняющихся слоях, о стягивающихся и растягивающихся областях распространения, о путешествующих орнаментах, о вербальных формах и видах горшков, как если бы это были медузы или гусеницы. Но путешествуют не согласные и не ручки горшков, а люди, и из слоев обломков и стенных останков не считывают настоящую историю. Вся эта эрудиция – это, в принципе, систематика. Однако, история сама по себе есть бессистемное, неповторимое, личное, непредвиденное. История – это судьба.
Это исследование одного столетия собрало огромный, незначительный и излишний материал, который все еще увеличивается. Получается, что открытое и засыпанное посредством слишком узких интерпретаций ожидает того, кому удастся выманить у него его тайны. Когда-нибудь будет найдено все, говорящее о жизни, которая однажды была. Однако, именно в жизни, будь то самое незначительное, лежит вся метафизика настоящего мира. Нижеследующие попытки не хотят показать ничего иного, кроме того, как можно и нужно смотреть, и как можно видеть гораздо больше, если для этого есть взгляд ” (158-161).

От этого введения – одновременно метафизического и поэтического – Шпенглер переходит к описанию одного сюжета, связанного с направлениями средиземноморской торговли, известными грекам как Тарессос (Испания) и Алашия (Кипр). В своей статье немецкий философ культуры демонстрирует феноменальную эрудицию, поскольку он использует все научные издания того времени – статью Э.Форрера об ахейских греках в хеттских текстах, публикации хеттских табличек из Богазкёя, статьи по греческой и латинской этимологии, труды и публикации египтологов. Но все это богатство научных фактов он использует в угоду собственной фантазии историософа. Так, этноним кефтиу (ныне достоверно доказанный как наименование жителей Крита) Шпенглер сопоставляет с библейским именем собственным Яфет и даже с названием страны Египет, Алашия превращается у него в Элизий, а Тарессос – в Тартар. Возникает новая мифология, согласно которой Алашия была у прагомеровских греков местом райского обиталища душ, а Тартар, - напротив, зловещим западом, местом их угасания. Критяне-кефтиу, по Шпенглеру, считаются в Библии яфетидами - потомками Ноя - и одновременно переселенцами из Египта. Но, разумеется, на этих частностях он не останавливается и упаковывает свои идеи в теорию. Согласно этой теории, культуры бывают солнечные и лунные. Например, хетты были лунным светом месопотамской культуры. Критяне-кефтиу стали лунным отражением Египта, пришедшего в упадок после гиксосов. В свою очередь, культура Крита повлияла на становление всей средиземноморской культуры – от Эгейского моря и Микен до Этрурии и Палестины. Возникнув при гиксосах, кефтиу стали стали переходным звеном между классическими культурами Востока (Египет, Месопотамия) и Запада (Микены) и той цивилизацией, которая возникает после вытеснения кефтиу ахейцами в конце II тыс. до н.э. Современная цивилизация, по Шпенглеру, является порождением нового социокультурного типа – средиземноморский мореход-пират. Она не могла быть создана земледельцами и оседлыми жителями городов, поскольку в ту эпоху требовалось стремительное действие и перемещение за границы своего ареала. В конце статьи Шпенглер делает очень важный вывод: гомеровское время было следствием упадка средиземноморской культуры, той точкой перехода ее в цивилизацию, из которой не было пути назад, к классическому миру монументальной культуры и статичных верований. Греки послегомеровского периода заново учились тому, что прекрасно умели их далекие предки – а именно, ремеслам и мореходству в дальние земли. Но особенностью классической античной культуры было именно опасение ходить слишком далеко – словно жителей полиса останавливал исторический опыт их дедов. В свою очередь, критяне и микенцы учились у народов третьего и более ранних тысячелетий, поэтому следует считать их не первопроходцами, а лишь прилежными учениками праистории.
Основную историческую канву Шпенглер по своим правилам гомологически сопоставляет с развитием Японии, Англии, Германии, Китая, Кореи в начале XX века. Он ищет в историческом материале закономерности перехода от культуре к цивилизации через смену социокультурных деятелей. Совершенно ясно, что история второго тысячелетия до христианской эры потребовалась ему для гомологического соположения с историей второго тысячелетия после Христа. Шпенглер ищет в сюжетах догомеровской древности ответ на вопрос о кризисе современной западной цивилизации.
Эта статья совершенно перевернула методологию Цымбурского и одновременно сузила поле его деятельности. Произошло это в два этапа. На первом этапе он подтвердил датировку войны в Приамовой Трое концом XIII в. до н.э. Одновременно оказалось, что XIII век занимает исключительно важное место в истории всего человечества, поскольку именно из него и происходит вся современная цивилизация. В самом деле, именно в это время в Палестине оказываются первые еврейские переселенцы, греки сражаются с греками под стенами Трои, а финикийцы изобретают алфавит. XIII век дает завязку одновременно библейскому и гомеровскому сюжетам и делает колоссальный информационный скачок, переводя человечество к алфавитному письму, без которого была бы невозможна никакая дискретная мысль и никакая философия. И на втором этапе Цымбурский понимает, что заниматься нужно не всем вторым тысячелетием, а только временем, подготовившим события тринадцатого века. Однако Шпенглер, подсказав ему путь вперед, немедленно отравляет его удачу своей методологией. Оставшись антиковедом в области лингвистики, Цымбурский перестает быть им в истории, заменяя исследование историописанием и действуя ровно наоборот в сравнении с первой своей методологией. Отныне он идет не от текста к имени и факту, а от собственного имени-фантома (как правило, даваемого с большой буквы) к тем возможным фактам, которые потенциально заложены или могли бы быть с вероятностью заложены в этом имени. То есть, он становится заложником возникающих в его сознании магических имен – мифов его сознания, из которых он пытается вытащить намек на развитие ситуации вовне. В этом он следует за Шпенглером как покорный ученик: если Тарессос это Тартар, то кефтиу – конечно, Яфет. И доказательств этого не требуется. Далее, продолжая Шпенглера, он хочет применить его гомологию к двум разным историческим периодам – гомеровскому времени и современной ситуации в России. Отсюда сравнение неудачи египетско-хеттского договора 1280 г. и крушения стабильной системы безопасности в начале 1990-х годов (с промежуточной аналогией в виде падения системы Меттерниха). Отсюда же и желание представить современные миграционные процессы в Евразии аналогом миграций гомеровского времени. Происходит то самое «слияние души видящего с душой мира”, от которого страдает только первая душа.
На самом же деле, следует констатировать попадание в психологическую ловушку. То, как эта ловушка работает в современном европейском сознании, описано в моей работе «Исторический прогресс и культурная память” (Вопросы философии 8 за 2011 г.). Кратко ее можно сформулировать для частного случая так: человек смотрит на современный мир изнутри того предмета, который он знает лучше всего. Специалист не просто подобен флюсу – он стремится осуществить экспансию своего флюса на всю поверхность чужого пространства. Так индолог судит о развитии общества с позиций своего научного опыта и интереса (как Гессе в Германии или Топоров в России), а специалист по эпохе Возрождения ищет эту эпоху в странах Востока или в России (примеров множество). Соответственно, специалист по дождевым червям и селекции может объявить основным законом жизни человечества борьбу за существование, а историк промышленного производства – борьбу классов. Здесь есть два момента. Во-первых, всякая попытка провести гомологическое соположение двух далеких предметов не может претендовать на объективность, поскольку каждый такой предмет (особенно историческая эпоха) уникален. Во-вторых, всякая такая попытка весьма действенна для современности, если проводится последовательно и крупным специалистом. Происходит трансляция личного мифа специалиста в культуру современного ему общества, и результатом такой трансляции становится приобретение новых смыслов. Нужно только понимать, что все эти процессы уже находятся в области творчества.
Но Цымбурский не понял того, что попался. Более того, он решил, что обладает неким волшебным средством, с помощью которого он сможет повлиять на политиков. И на этом пути его ждали целых два разочарования, наступившие после 1995 года, когда он в надежде на силу своих магических имен (Остров Россия, Лимитроф и т.п.) перешел работать в Институт философии РАН. Первое разочарование он мог бы и сам предвидеть: его миф оказался нетранслируем в политическое сознание по причине своей сверхсложности, поскольку нетранслируемо в современное общество само сознание Цымбурского, перегруженное научными знаниями и философскими фантомами. Видеть мир таким образом мог только он сам. Апгрейд его знаний вместе с идеями не предусматривался, да и не был возможен. Разочарование второе носит более общий и банальный характер: теории геополитиков редко находятся в резонансе с амбициями политиков. Перспективы, предлагаемые Цымбурским, были слишком сложны, чтобы его поняли люди, стремящиеся к простым и вполне земным целям. Тем более – чтобы эти люди возжелали этих перспектив. И конец его был ужасен: филолог-антиковед попал в астрономически объективный ад кремлевских политтехнологов, оттянувших его время и силы на максимальное оплотнение таких фантомов сознания, которые не были нужны ни заказчикам, ни самой политической ситуации, нарушающей все известные законы истории. В свои последние годы он предпринимал титанические усилия по возвращению в науку, писал мелкие (но оттого не менее талантливые) статьи и доклады, но какая-то сила отбрасывала его от магистральной линии, словно в отместку за пренебрежение раз пойманной удачей.
В чем же заключалась удача Цымбурского и чем она была отравлена? В науке он пришел к весьма значительным частным результатом, позволившим ему увидеть XIII век до н.э. как точку зарождения современной европейской цивилизации, а историю гомеровской эпохи – одновременно как триумф и трагедию целого региона, без чего не было бы нынешнего человечества. Несомненно, его основным желанием было бы написание этнолингвистической истории Балкан и Средиземноморья в конце II тыс. И для этого все к началу нулевых было готово: помимо греческих, хеттских и балканских материалов, Цымбурский уже владел информацией всех надписей на италийских языках, им была подготовлена грамматика этрусского языка. От этих материалов он хотел идти к реконструкции политической мифологии индоевропейского Средиземноморья, что уже продемонстрировал в 1999 г. в сборнике “Азия: диалог цивилизаций”. И таким строгим путем он постепенно добрался бы до заветной мечты Шпенглера – дать очерк культурного развития протоевропейцев во II тыс. до н.э. Образовалась и боковая линия этого исследования: этнотопонимы и ономастика привели Цымбурского к установлению фрако-греко-лувийского единства в Троаде в начале III тыс. и вплотную подвели к вопросу о миграциях индоевропейцев в IV-III тыс. Конечной идеей, к которой приходит Цымбурский уже в 2003 году, была идея захвата греками Трои как возвращения своей исторической прародины.Это была огромная удача, несомненно связанная с установлением важнейших деталей, касающихся происхождения индоевропейцев. Но она была отравлена несколькими факторами. Первым и самым губительным было очарование методологией Шпенглера с его гомологиями и аналогиями, сопоставлением Крита с Японией, а Микен с Англией. Вторым было ощущение своей волшебной силы, связанное с установлением периодов и циклов военной истории (что на сверхдлинных периодах, может, еще и не подтвердится). Третьим было одновременное применение Шпенглера к античности и к России, из чего вышла гомология России с гомеровской эпохой. В результате действия этих трех факторов произошло размежевание сознания Цымбурского, с одной стороны, с актуальными поисками внутри науки, с другой, - с политической ситуацией в стране. Итогом стал политический и личностный изоляционизм. Цымбурский повторил Шпенглера не только в мысли, но и в жизни (мюнхенский затворник скончался одиноким в возрасте 56 лет).
Надеюсь, что книга Б. Межуева станет первой ласточкой в череде анализов и сюжетов, связанных с идейным наследием В. Л. Цымбурского, исторические корни и перспективы которого только-только начали просматриваться.


Tags: Наблюдения
Subscribe

  • Время и вечность в Египте и Месопотамии

    По-моему, очень интересный и убедительный доклад Дарьи Зиборовой. Соотношение египетской категории джет с греческим айоном, а нехех с хроносом…

  • Мудрость

    Много лет назад один мудрый человек сказал мне: "Мы будем воспринимать и обсуждать только то, что было сделано". Это очень глубоко. Мы ведь…

  • Мысль как категория культуры?

    Мне сегодня на лекции задали удивительный вопрос. 20 лет читаю курс "Категории культуры древнего Востока" - и только сегодня услышал:…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 32 comments

  • Время и вечность в Египте и Месопотамии

    По-моему, очень интересный и убедительный доклад Дарьи Зиборовой. Соотношение египетской категории джет с греческим айоном, а нехех с хроносом…

  • Мудрость

    Много лет назад один мудрый человек сказал мне: "Мы будем воспринимать и обсуждать только то, что было сделано". Это очень глубоко. Мы ведь…

  • Мысль как категория культуры?

    Мне сегодня на лекции задали удивительный вопрос. 20 лет читаю курс "Категории культуры древнего Востока" - и только сегодня услышал:…