August 4th, 2013

Идея Бога. Пространственный аспект (Начало)

Нашел у себя в бумагах заметку 1996 г. Можно развернуть в книгу, да нет времени.

Сперва определим для себя статичную модель понятия “бог”. Бог - это образ первоначального единства, существовавшего до появления чего бы то ни было раздельного и частного; это максимально общее, в котором по самой его природе уже содержатся все части, которые впоследствии от него отделятся; это энергия, а не материя и не дух; это проекция жизненной силы самосознающего живого существа на совокупность жизненных сил окружающего внешнего мира. В санскрите bhaga значит “наделяющий (долей)”, в семитских ’l “предок”, в шумерской клинописи “бог” и “небо” обозначаются одним и тем же знаком “звезда”, символизирующим лучи звездного сияния. Эти этимологии хорошо показывают, что в статике Бог выполняет совершенно определенную основную функцию: будучи первоединым, испускает вокруг себя лучи-доли, интенсивно влияющие на распространение жизни в созданном им материальном кругу.  Бог не тождественен миру, поскольку мир эманирует из него самого. Бог не тождественен языческим духу и демону, потому что дух и демон - силы воздействующие, но не созидающие; силы порожденные, а не порождающие; силы частные, а не всеобщие. Итак, с наиболее общим определением Бога в статическом аспекте мы разобрались, и теперь следует перейти к рассмотрению идеи Бога в исторической динамике.

Collapse )


Идея Бога. Окончание

Бог-царь - идея наэлектризованного смертельными токами внешнего мира, это в полном смысле слова мир-внешность, мир-видимость, отрицающий низ и глубину, раскаленный докрасна и тысячью воль влекомый вперед, на измерение горизонтальной дали. Когда даль была узнана и народы сомкнулись, началось выкипание внешнего мира, следствием которого стали поиски мира внутреннего. Никакой иной перспективы, кроме Божьего наказания за содеянное, люди в период остывания не видят. Кроме того, они понимают, что все родовые, городские, главные боги никак не уберегли их от страшных потрясений прошлого и, стало быть, более не имеют власти над миром. Дальше идет довольно бессмысленный кусок, который лучше всего промотать - человечество мечется от идеализации богов-пастухов древности до селекционных опытов по скрещиванию богов-царей разных культур. Наконец, потеряв во внешней истории имущество, сословие, слуг, славу, семью - все, кроме самих себя - люди только в себе и начинают спасаться. Появляется идея Бога-спасителя.
Collapse )

Гашек и Возрождение

В моем восприятии Гашек как-то не укладывается в двадцативечную литературу. Его нельзя поставить рядом с Кафкой-Джойсом-Прустом, с Чапеком-Азимовым или с Булгаковым-Платоновым. Гашек это, скорее, фигура эпохи Возрождения. Он рядом с Рабле, Сервантесом, Боккаччо, Шекспиром. Его герой Швейк является столь же универсальным и столь же национальным характером, как Дон Кихот, Гаргантюа или Гамлет. Видимо, есть культуры, не попавшие в Возрождение вовремя и наверставшие много позднее. Таков и Гёте со своим Фаустом, который много ближе к Данте и Шекспиру, чем его современник Шиллер со своими романтическими трагедиями. Германия попала в Возрождение через Гёте только в XIX веке, Чехия - в первой половине двадцатого. Интересно, попала ли Россия в Возрождение, т.е. дала ли наша литература такие общие характеры, которые могли бы встать вровень с Гамлетом, Фаустом или Швейком? Достоевского, Толстого, Чехова читают, конечно, во всем мире, но называют ли кого-нибудь на Западе Карамазовым или Мышкиным, Болконским или Безуховым, Раневской или Лопахиным? Для самой России есть только один такой предельно общий, с попаданием одновременно в национальное (как и Швейк) персонаж - Обломов. Но вне России он вряд ли актуален. Впрочем, не знаю.

Нелюбовь в эпосе о Гильгамеше

Я уже взломал множество секретных кодов в эпосе о Гильгамеше (книжка будет, е.б.ж.). Но там еще больше. И один из неподдающихся - вопрос о любви. В месопотамской литературе все обязательно любят друг друга, причем классическим образом. Нинурта любит Нин-Нибру, Мардук любит Царпаниту, Эа любит Дамкину, Думузи любит Инанну. Ни одного случая однополой любви.
Но в главном тексте этой культуры тема любви отсутствует совершенно.
1. Гильгамеш не имеет жены и детей.
2. Гильгамеш не доходит до брачного чертога Ишхары, поскольку ему дорогу преграждает Энкиду.
3. Гильгамеш отказывает в браке Иштар, перечисляя всех ее мужей и их несчастные судьбы.
4. В тексте нет свидетельств гомосексуальной связи Гильгамеша и Энкиду. Тот факт, что "он прицепился к Энкиду, как к женщине" - метафора неразлучности двух друзей.

В связь с женщиной вступает только Энкиду (с блудницей Шамхат), но его отношения с ней трудно назвать любовью. А перед смертью он вообще проклинает ее за то, что привела его в город. То есть, эти отношения были инициационными: дикаря через них вводили в цивилизацию.
Жена есть у праведника Утнапиштима. И кабы не она - не видать бы Гильгамешу цветка бессмертия. Причем у жены нет имени.

Вообще все это крайне нетипично для обычного порядка вещей, даже календарного с обязательным обрядом священного брака.
О чем это может говорить?
Вероятно, о том, что, желая встать над порядком (а без этого не достичь бессмертия), человек обязательно встает над привязанностью к женщине, над любовью как таковой. Ведь Гильгамеш отказывается от участи Думузи, не желает быть Мардуком или Нинуртой. То есть, у него совершенно иная модель поведения. Пока он хочет только власти - все еще возможно, и до знакомства с Энкиду Гильгамеш наверняка многократно бывал в брачных покоях Ишхары (это был регулярный весенний священный брак). Но потом он встречает Энкиду и уже хочет не власти, а бессмертной славы. Здесь его связь с женщиной теряется. Когда же он погребает Энкиду, то и вовсе не может думать ни о чем, кроме реального бессмертия, даже слава теперь его не утешает. То есть, на протяжении эпоса он все дальше и дальше от любви. И даже возвращаясь в конце к началу своего похода, он, в отличие от гомеровского Одиссея, приходит не к жене, а к недостроенной стене города. Именно в нее, надо думать, и будет вложена вся его любовь. В ее холодные камни.
И что характерно - ни в шумерских песнях, ни в аккадском эпосе ни одного намека на любовь. Гильгамеш - герой иного плана, чем все-все-все прочие герои Месопотамии. Его удел - одиночество, он родственник не своим детям, а героям, наследующим его славу. Поэтому Гильгамеш считался старшим братом царей III династии Ура.