June 29th, 2013

"Чертежник пустыни" Мандельштама и "патриарх седой" Гумилева

У Мандельштама есть восьмистишие, которое никому не понятно.

Скажи мне, чертежник пустыни,
Арабских песков геометр,
Ужели безудержность линий
Сильнее, чем дующий ветр?
— Меня не касается трепет
Его иудейских забот —
Он опыт из лепета лепит
И лепет из опыта пьет...

Ноябрь 1933 — январь 1934

По-моему, тут очевидна перекличка с гумилевским "Словом":

Патриарх седой, себе под руку
Покоривший и добро и зло,
Не решаясь обратиться к звуку,
Тростью на песке чертил число.

Но забыли мы, что осиянно
Только слово средь земных тревог,
И в Евангелии от Иоанна
Сказано, что Слово это - Бог.

1919


8 строк реплики на 8 строк тезиса.
В 1 строфе Гумилева говорится о черчении числа, потому что патриарх не решался обращаться в пустыне к звуку.
В своей 1 строфе Мандельштам возражает: разве начерченное на песке сильнее ветра? А звук был бы сильнее, ветер не разрушил бы его.
Во 2 строфе Гумилева читаем, что среди земных тревог (т.е. среди повседневной суеты и катастроф) выживает только слово, потому что оно Бог.
Во 2 строфе Мандельштама проблемным является, во-первых, тире при обозначении ответной реплики, во-вторых, понимание местоимений "его" и "он": относятся они к геометру или к ветру? Можно предложить три варианта понимания этой строфы.
Вариант 1. Если сохранить тире, то получится, что автор задает вопрос геометру, а геометр отвечает, что его не касается трепет кого-то третьего. Кого? Ветра? Если ветра, то дальнейшее будет относиться к нему. И тогда дующий ветр трепещет, имея иудейские заботы. И тот же ветр занят лепкой и последующим питьем. Но это довольно странно.
Вариант 2. Если тире убрать, то получится, что автор отвечает сам себе на свой риторический вопрос. И тогда иудейские заботы это уже характеристика геометра, лепящего опыт из лепета и далее по тексту. Вроде бы логично, поскольку, если согласовать эту часть текста со строфой Гумилева, седой патриарх, живущий в арабской пустыне, может быть иудеем. Кроме того, "земные тревоги" Гумилева согласуются с "трепетом иудейских забот" Мандельштама. Итак, автора стихотворения не касается трепет иудейских забот геометра, когда тот чертит на песке число (что есть самое непрочное дело в мире), потому что это не гумилевское осиянное Слово,  а лепет, переливаемый в опыт и наоборот.
Однако так прочесть нельзя, поскольку мы знаем о любви Мандельштама к "блаженному, бессмысленному слову". Говоря о лепете, он явно относится к нему с симпатией.
Вариант 3. Тогда остается последняя возможность -  а именно, к чертежнику пустыни обращается некто третий, а чертежник говорит в третьем лице об авторе стихотворения. И тогда "его иудейские заботы и переливание лепета в опыт" - свойства самого Мандельштама, с которыми геометр-патриарх не собирается иметь дело. Кто же тот, кто обращается к геометру? Вполне возможно, что это сам Бог. Бог спрашивает у геометра, почему же в пустыне он предпочел Слову число на песке? Далее идет пропущенное звено мысли, как очень часто у Мандельштама. И потом геометр (в таком варианте, скорее, араб) говорит, что иудейские заботы автора его не интересуют - ведь автор занят вполне бессмысленным делом, даже еще более бессмысленным, чем черчение чисел на песке.
Так стихотворение Гумилева помогает понять загадочное восьмистишие Мандельштама.