August 18th, 2011

Очевидное-невероятное

Бывают такие простые вещи, которые ошеломляют своей очевидной истиной. И понимаешь, что раньше не задумывался.
Сегодня прочитал в мемуарах Бунина: Чехов хороший писатель, но зачем он сочинил так много пьес про дворянские усадьбы? Он ведь совершенно не знал, как там живут.
Поразительно!
В самом деле, Чехов мог все знать про журналы, про трактиры, про медицину, про богемные компании театральных деятелей и художников. Он там жил. Но про дворянские усадьбы - ничего. Поэтому у него взгляд Лопахина - купца, мастерового из крестьян, который ждет-не дождется, когда все это сломают. А вот Бунин все про это знал. И хотел, чтобы усадебная жизнь длилась вечно. При этом оба они дружили с Горьким, который ставил под сомнение и усадьбы, и дачи лопахиных (см. пьесу "Дачники"). Идеал Горького - Челкаш - всех похоронил.
Но дело даже не в этом. Мы-то смотрим и читаем пьесы Чехова, думая, что он все знал про ту Россию. А та Россия - тургеневская, толстовская, бунинская - только изредка его на порог и пускала.
Парадокс!

Дежавю

"Русь слиняла в два дня. Самое большое - в три... Поразительно, что она разом рассыпалась вся, до подробностей, до частностей... Не осталось Царства, не осталось Церкви, не осталось войска и не осталось рабочего класса. Что же осталось-то? Странным образом - буквально ничего"
(Розанов, 1918 г.)


"Я знаю, что большевики производят жесточайший научный опыт над живым телом России. Народные комиссары относятся к России как к материалу для опыта, русский народ для них - та лошадь, которой ученые-бактериологи прививают тиф для того, чтобы она выработала в своей крови противогриппозную сыворотку. Вот именно такой жестокий и заранее обреченный на неудачу опыт производят комиссары над русским народом, не думая о том, что измученная, полуголодная лошадка может издохнуть".
(Горький, 1918 г.).


"Художнику надлежит знать, что той России, которая была, - нет и никогда уже не будет. Европы, которая была, нет и не будет. То и другое явится, может быть, в удесятеренном ужасе, так как жить станет нестерпимо. Но того рода ужаса, который был, уже не будет. Мир вступил в новую эру. Та цивилизация, та государственность, та религия - умерли... утратили бытие"
(Блок, 1918).



Мы можем сказать то же самое про 1991 год и про все, что было потом. Выход из диктатуры был очень похож на вход. Мы уже думаем о другом разорении, о других экспериментаторах, о другом конце цивилизации. Но ужас все тот же. При бескровной революции - миллионы жертв: разоренных, замученных и убитых бандитами. Миллионы нерожденных детей. Нет, революция все-таки была полноценной, кровавой, пусть и тихой. Лошаденку загнали во второй раз.