November 29th, 2010

+ Белла !

Она удостоилась высшего признания - называния одним только именем. Вторую Беллу и не вспомнишь.
Она была настолько тонкой - тонкой станом, тонкой голосом - что поневоле боялся: вот сейчас порвется.
Читал ее в 70-х в различных сборниках. Не нравилось обилие неточных и безвкусных рифм, неоправданное стремление к архаике, напыщенность... и еще что-то, чего даже не сформулировать сходу. Это нельзя назвать пошлостью, но...
Видел ее один раз в конце 80-х, на одном из бесчисленных вечеров памяти Высоцкого в Ленинграде. Она вышла в сапогах на очень высоких и тонких шпильках, пол в зале скользил, и при выходе она немедленно потеряла равновесие. Стала падать, но не упала, удержалась каким-то чудом в воздухе. Подошла к микрофону, стала читать какое-то безразмерное, вычурное, невнятное стихотворение. Читала монотонно, но вдруг восторженно пропела "Боже, какая большая рыба!" - и вызвала неудержимый смех в зале. Стараясь спрятаться от смеха, закрыла глаза, как-то сжалась вся - и дочитала уже скрепя сердце, без надежды на понимание. Стихи эти и вправду трудно было понять, еще труднее - почувствовать. У большинства людей того зала в памяти так и осталась эта большая рыба. Потом говорила о Высоцком, длинно, путанно, неоднократно срываясь на высоких нотах. Потом читала "Домик на Беговой". Общее впечатление осталось: удивительный человек, теперь таких не делают; но совершенно не понятно, что же она говорит. Музыка голоса была слышна, но и только.
Впоследствии, видя ее на экране телевизора, ловил себя на мысли, что смотрю на нее с удовольствием, но читать ее не хочется.
Она сама все сказала про своих друзей и про свое поколение: мы выступали с эстрады, а Бродский сидел в Норенской и никто его не слышал, но именно он оказался громче всех нас.
Ее явление было шлейфом, который русская поэзия несла за Ахматовой и Цветаевой. Женщины 70-х стали писать по-другому, но и не имели уже той королевской власти. Она последняя царица бала. Вечная память, вечный покой.

Кто знает - вечность или миг
мне предстоит бродить по свету.
За этот миг иль вечность эту
равно благодарю я мир.

Что б ни случилось, не кляну,
а лишь благославляю легкость:
твоей печали мимолетность,
моей кончины тишину.

1960