May 26th, 2010

Чувство большой судьбы

Подумалось в связи с Бродским и не только.
С точки зрения здравого смысла, у Бродского не было шансов куда-то вырваться. Интеллектуал без школьного аттестата в России, профессор без диплома и диссертации в Штатах - как такое возможно? Ответ - судьба. Он всегда имел чувство большой судьбы и не боялся идти этой судьбе навстречу. Судьба заменяла ему должное и положенное, хранила когда было нужно и била при том же условии. С помощью судьбы взлетали над унылой дорогой жизни Ломоносов, Пушкин и Достоевский, Гоголь и Тургенев. Это люди, жившие против правил. Чувство большой судьбы изначально жило в Высоцком, у него были свои кони, которые несли над пропастью.
Является ли чувство большой судьбы нормативным для гения?
Думаю, что всё же нет.
Вспомним Чехова. Он строго и сосредоточенно прошел жизнь от ступени к ступени, не пропустив ничего: гимназия, университет, практика, работа в газете, работа в журнале, книга... И только после Пушкинской премии, уже ближе к пьесам, осознал себя вообще как литератора. Гениальным писателем он никогда себя не ощутил, потому что не мог писать романы. Этот недостаток он компенсировал пьесами, которые плохо шли, читались меньшинством и постановки которых вообще не свидетельствовали о грядущем триумфе. У Чехова нет своего "Памятника". Вернее, у него есть анти-памятник в виде рассказа "Архиерей", в конце которого о былой значительности героя помнит только его мать. Ну, и последнее путешествие в вагоне с устрицами... это, знаете ли, не прощание у дома на Мойке. Нет, решительно нет, Чехов не чувствовал никакой большой судьбы. Точно так же не ощущал ее и Бах, счастливо музицировавший в кругу детей и учеников. Можно привести еще примеры - допустим, Платонов...
Значит, чувство большой судьбы  либо связано с интуицией человека, которая подсказывает ему открыться обстоятельствам для собственного грядущего блага, либо же оно связано с психологическим устройством, и тогда связь обратная: человек вызывает огонь на себя, потому что чувствует в себе силы не только вынести этот огонь, но и превратить его в топливо для своего творческого роста. Попросту говоря, человек готов к большой судьбе и потому с нетерпением ее ожидает.
Вспоминается, конечно, и Ахматова, которая прямо призывала на себя несчастья ради будущей славы, расставляя себе памятники во всех судьбоносных местах. Ахматовская стратегия жизни породила Бродского, уже без зазрения воспринимавшего себя как гения, классика и суперсенсацию современной жизни. Но на такую стратегию нужно иметь право, иначе несоответствие масштабов и запроса приведет личность к краху.
Однако Чехов был в стороне от этих фанаберий. И выиграл крупнее, если искать в судьбе какую-либо выгоду. Любой человек-памятник рождает в ближнем желание написать на нем неприличное слово, иногда и не одно. В Чехова за сто лет никто не мог кинуть камень, потому что для этого нужно было расчистить место от булыжников, которыми он сам себя забросал. Это не было самоуничижением, что паче гордости. Нет. Все дело в том, что Чехов хорошо знал место человеку как таковому. Он понимал, что ничего не стоит ждать, все хорошо именно сейчас и в меру. Мы любим его именно за это.
Возможно, чувство большой судьбы пригождается только при жизни. Потом работают другие критерии отбора в вечность.

Вавилон, евреи, Уфлянд

Давно пора дать мне звание "Заслуженный работник еврейских организаций". Что там Институт иудаики, если мне довелось читать лекции даже в еврейском детском саду "Адаин Ло"! А Еврейский общинный центр, а благотворительное общество "Ева"! Песни, а не названия. Почему же я это делал и продолжаю делать? Ответ простой: потому что только евреям в России нужна древняя Месопотамия. Если задуматься - жуткий парадокс! Евреям дорого место своего страдания, своего плена. Все, что связано с Ассирией и Вавилоном, для них дорого и свято, и летят евреи на Месопотамию как мухи на мед. Но ведь в египтологию они не очень-то стремятся, хотя в Египте страдали не меньше, и рабство там было самое настоящее, и не выпускали их. Вроде бы, если дорого страдание, стремиться должны именно в Египет. Ан нет! Дело похитрее. Вавилон дорог евреям не просто как место страдания, а как место самопознания. Именно там они осознали и себя, и свой путь, и свое будущее. Проговорили себя, проспорили, распланировали на столетия. Поэтому любимы не близкие родственники - финикийцы и арабы, которые вообще враги. Любимы пленившие, у которых евреи научились основам цивилизации, по календарю которых не устают сверять время и поныне. Каждого еврея по этой причине как магнитом тянет в Вавилон.
Притянуло и Бродского. Он перевел вавилонский "Разговор господина с рабом".
Так о чем я? О внезапном явлении Уфлянда.
Весной 2007 года, в самом начале марта, в пуримское время, как обычно, в воскресенье, я читал лекцию в обществе "Ева". Курс был посвящен древневосточным сюжетам в Ветхом Завете. А после моей лекции какие-то школьники готовились представить композицию по стихам Бродского. Вот выхожу я читать лекцию, смотрю на первый ряд - батюшки, Уфлянд! Видимо, привезли его показать школьникам как реальный "бродский" экспонат. Уфлянд сидит в шубе и ежится, выглядит очень плохо, еле сидит вообще, какой-то похожий на Веничку. В комнате жарко, а ему холодно. И никто ему, бедному, не сказал, что до спектакля целых полчаса моей лекции. Читал я в то утро о господине с рабом. Очень подробно: история, структура, перевод, комментарий, связь с эпосом о Гильгамеше и Книгой Экклезиаст. Вместо получаса заехал за сорок минут. Тут меня начали останавливать, администрация просила сворачиваться, потому что за дверью ждут двадцать человек в костюмах, кто-то уже распевается перед исполнением "Пилигримов"... Я и сам понимаю, что пора закругляться, но Уфлянд делает знак рукой: продолжайте. Я говорю еще минут десять, он доволен. Потом время на вопросы, но вместо вопроса Уфлянд берет слово и говорит: "Текст очень хороший, и лекция мне понравилась. Вообще, не мог быть плохим тот текст, который взялся переводить Иосиф". А на лице у него играет такая простодушная улыбка...
Вот и пригодился вавилонский диалог обществу "Ева". Входят артисты, я выхожу из помещения на улицу и вижу, что у машины стоит нервный человек. Увидев меня, он подбегает и спрашивает: "Долго еще? Ведь он еле сидит, с утра вообще врачи не отпускали". Говорю, что еще минут на сорок. А сам понимаю, что эта первая, случайная встреча с Уфляндом, скорее всего, будет и последней.
Так и вышло.