May 3rd, 2010

Мысли об Остужеве

Создал в Контакте группу  "Александр Алексеевич Остужев"  http://vkontakte.ru/club17438366
Милости прошу заходить.

Это один из любимых моих актеров, хотя я его только слышал, да, пожалуй, и не осталось свидетелей его живой игры. Бывают актеры, которые раскрываются через голос. И даже если ты их не видел на сцене, все равно они захватывают, завораживают, сообщают свое видение роли, а через нее - и свое неповторимое видение мира. Иногда случается так, что красивый голос этически фальшивит. Тогда становится обидно за этот красивый голос. Так нестерпимо фальшивит Качалов, читающий Маяковского. Но когда голос соответствует строю души, а душа чиста и ясна, - получаются Отелло и Акоста Остужева, Мышкин Смоктуновского, Гамлет Высоцкого, Холстомер Лебедева. Каждый из этих шедевров выражает целую эпоху русской истории.
В этой связи хочется сказать несколько слов о трагическом парадоксе остужевского триумфа. Само по себе удивительно, что после 60 лет совершенно глухой актер был востребован на роли трагического репертуара в стране, давно и прочно забывшей достижения дореволюционного театра. Не менее удивительно, что триумф этого актера пришелся на последние пять лет до гитлеровского вторжения - ни раньше, ни позже. Весьма странно на первый взгляд, что сразу после войны Остужев был уволен из театра и жил только разовыми заработками на радио. Спрашивается: куда же делся весь триумф? Или это был кратковременный успех, принятый за вечное достижение? Или миновала эпоха, потребовавшая именно этот тип триумфатора, триумфа и пьес?
Отелло был сыгран в 1935, Акоста - в 1940 году. Это самые страшные годы советской истории, кровавая ежовская пятилетка. Люди выходили из театра, где на их глазах умирали герои Остужева, и их тут же самих отвозили в подвалы и в пыточные камеры. Многие вспоминали остужевские спектакли перед расстрелами на полигонах. И тут самое время спросить, что же именно играл Остужев. Он ведь не просто ломал страсти - он играл идею. О своих героях актер писал статьи, каждый образ он сперва прорабатывал аналитически и даже философски, прочитывал гору филологической литературы. Поэтому из его собственных высказываний становится ясно практически всё. 
Отелло Остужева лишен аффектации в своих действиях, он не маньяк, а пылкий фанатик идеи. Это идея справедливости и верности. Поверив в клевету Яго, Отелло думает, что Дездемона нарушила вечные принципы бытия. Поэтому, чтобы восстановить эти принципы, нужно уничтожить сам источник зла, т.е. Дездемону. Отелло сознательно приносит ее в жертву. А когда понимает, что обманулся, закалывается сам, сознательно исторгая себя из мира как еще один источник зла. Остужев играет детскую доверчивость, следствием которой является жестокость мавра. Кроме того, он играет и отчужденность мавра - черного - от остального мира. Отчужденный мавр, одинокий на этом свете, верит в то, что неведомо белым людям. Он чувствует, что лучше, чище, свободнее их, хотя и внешне черный. Под конец трагедии он понимает, что был лишь игрушкой в чужих руках, и, не желая больше быть игрушкой, предпочитает стать жертвой во имя идеалов, в которые свято верит. Такова концепция Остужева.
Теперь задумаемся, что же он играет и почему его Отелло был так востребован во второй половине 30-х годов? Остужев играет не что иное, как 37-й год: детскую доверчивость и восторженный пыл советского народа, обожествившего власть, ненависть к фашистскому расизму и одновременно нетерпимость к инакомыслию у себя, готовность убить другого человека, даже любимого, ради идей добра и справедливости, готовность убить себя в случае собственной измены идеалам, непокорность судьбе после осознания себя винтиком в механизме государственной машины. 30-е предвоенные годы воистину были достойны пера Шекспира. Накал эмоций, градус ненависти, нескончаемые потоки крови, поиски смысла жизни, сентиментальность и лирический консерватизм - все эти черты эпохи были чертами его трагедий.
А в 40-м Остужев сыграл Акосту. Обычно подчеркивают, что он сыграл мужество принципиального философа, не желавшего отрекаться от своих убеждений. Но в чем же убеждения Акосты? Они в том, что никакого бессмертия души не существует, поскольку Богу нет дела до миллионов маленьких существ, ежедневно рождающихся и исчезающих в ничто. Акоста проявляет твердость духа в отрицании самого Духовного, и ради этого отрицания он готов порвать с традицией, с семьей, с невестой и с самой жизнью. Впрочем, последнее неудивительно: всякий отрицающий бессмертие души является потенциальным самоубийцей. Но удивительно другое: почему мы этим восхищаемся? Ведь, по сути дела, это не твердость духа, а упорствование в заблуждении. Но ответ тот же, что и в Отелло: Акоста искренне верит в то, что утверждает, он по-детски доверчив и фанатично предан своим мыслям. Он честен и чист. Он этически безупречен. Он не мелок, не двойственен, не лжив, не подл. За это его любят и ему сострадают. Опять в рассуждениях Остужева появляется политическая нота: он проецирует образ Акосты на тысячи жертв нацистского режима и ставит памятник невинно пострадавшим евреям. Всё верно, так и воспринимали спектакль зрители той поры. Но под этой видимой подоплекой было нечто другое: страстное желание мыслителя пожертвовать всем и даже самой жизнью во имя утверждения истины, как он ее понимал. Если бы Отелло умел мыслить, он стал бы Акостой.
По этим ролям Остужева, выдвинувшим его на ведущее место в советском драматическом театре конца 30-х, становится понятно все движение эпохи. Пожертвовать всем, всеми, собой ради того, чтобы отказаться от Бога и бессмертия души, провозгласить торжество смертоносных идей и самой ожесточенной ненависти против живого бытия, возвысить вулканическую эмоцию и холодный разум фанатика над любовью к миру и чистотой духовного постижения бытия, - вот ее идея и ее смысл.
Почему же остужевские образы становятся не нужны после войны? Жертвенная кровь пролита и перелита через край, нарастает государственный антисемитизм, возрождается церковь, восстанавливается любовь к многообразию жизни. Другая эпоха - другие герои.
Великий подвижник Остужев, создатель биомеханики голосоведения глухого актера, призван был выразить своей глухотой к речи партнеров ту заветную для эпохи мысль, что идти к своей цели можно только будучи глухим к голосу оппонентов, не воспринимая их или считая врагами. К концу 40-х началось время диалога, и эпоха трагедии, основанной на глухоте, подошла к концу. Остужев выполнил свою миссию. Нам осталось только эстетическое наслаждение его голосом - самым совершенным актерским инструментом за всю историю двадцатого столетия.