November 4th, 2009

Сто лет и одна вечность

 Только ленивый не написал о смерти Клода Леви-Стросса. Теперь и мой черед сказать несколько слов.
Он был, конечно, философом, а не ученым. Философом наивным, добрым, идеалистичным в своей эйфории по поводу дикарских обществ. Такой немножечко руссоист, немножечко опоязовец. Все повторяют одну и ту же его фразу про то, что "или двадцать первый век будет веком гуманитарных наук, или его не будет вовсе". Ерунда! Вовсе не будет людей, которые живут сейчас. Вот был Леви-Стросс - и нет Леви-Стросса. Смерти все равно, сколько ты там лет жил, она в любом случае придет и свое возьмет. Гуманитарные науки останутся где и были, а двадцать первый век никуда не денется - сменится двадцать вторым, потому что у человечества есть коллективный инстинкт самосохранения. Придумают люди что-нибудь, чтобы сохраниться как виду. Остальные его высказывания столь же пафосны и неглубоки, как и это.
Лет 20 назад я стал читать Леви-Стросса, чтобы применить его методику к изучению раннегосударственных цивилизаций. С полным знанием дела могу сказать: неприменима! Можно очень долго искать у шумеров, вавилонян, древних арабов, хеттов бинарные оппозиции - и черта лысого, как говорится, найдешь. Вполне возможно, что схемы Леви-Стросса применяются к некоторым специфическим бесписьменным обществам Латинской Америки и Африки, но как только мы переходим к развитому письменному обществу - там весь структурализм заканчивается. Почему же он заканчивается? Думаю, что по одной простой причине. Когда мы опрашиваем примитивно живущих людей, неспособных самостоятельно выстроить паттерны своего сознания, мы неизбежно запихиваем сообщаемые факты в те ячейки, которые подсовывает нам наше собственное сознание. То есть, кассу с кармашками создает этнолог, а карточки в этой кассе туземные. Когда же мы читаем тексты древних народов, то испытываем серьезное влияние чужого сознания, непохожего сознания, и это сильно затрудняет нашу классификацию элементов письменной культуры. А значит - затрудняет и навязывание конструкций нашего сознания объекту исследования. Следовательно, нужно рассматривать работу любого этнолога как наполовину творческую, не говоря уже об абсолютном творчестве литературоведов-структуралистов, произвольно комбинировавших элементы строения текста в угоду своим теориям.
В этом нет ничего плохого. Мы просто должны отвести Леви-Строссу место в той же компании, где уже разместились Шкловский и Бахтин, Фрейденберг и Гумилев. Он мыслитель, использовавший научные факты и методы для построения собственной картины мира. Эта картина со временем превратилась в произведение искусства, которым можно любоваться. Но в качестве исследовательского инструмента науки она неприменима. Достоевского нельзя изучать по Бахтину, но его возможно осмыслить через Бахтина. Аналогично Льва Толстого нельзя изучать по книгам Шкловского, но осмыслить Толстого через Шкловского - чрезвычайно интересная философско-культурологическая процедура.
Что же останется от Леви-Стросса? Останется всё. Потому что открытия ученого перекрываются коллегами, издания филологов переиздаются, полевые сведения этнологов исправляются и дополняются. А философская теория остается такой же, какой и была. И продолжает изучаться в своем первоначальном виде, а затем переосмысляется новыми поколениями философов. Ибо, как уже сказано, философская картина мира является законченным произведением искусства. Так что пожизненному счастливчику Леви-Строссу повезло и второй раз: после ста лет безбедной и интересной жизни его ожидает вечность. Одна, но зато какая!

Свое рабство

Сегодня, говорят, праздник. Торжество единства кого-то против кого-то.
А я думаю вот о чем.
Лет 20 назад  демократы любили говорить о перестройке как о начале 40-летнего странствия Моисея, ведущего народ свой, по пустыне. Помнится, там речь была об исходе из египетского рабства. Всем эта метафора очень нравилась, ее приняли с восторгом и стали говорить: "Мы идем из египетского рабства в землю обетованную".
Я тоже так думал. Но недолго.
Однажды, когда меня сильно толкнули в метро, в голову вдруг случайно попала идея, от которой я даже рассмеялся. Они-то шли из египетского рабства. Позади Египет, впереди пустыня, а где-то вдали маячит светом в тоннеле земля обетованная. А КАК МОЖНО ВЫЙТИ ИЗ СВОЕГО СОБСТВЕННОГО РАБСТВА? Мы же никуда не собрались, никуда не пошли, впереди ничто не маячит. Мы там же, где и были. А рабство - только наше собственное. Мы у самих себя на каторге. Как же выйти?
В истории бывают только три вида рабства. Человека могут взять в плен и обратить в раба на войне. И он не будет сопротивляться своему статусу, потому что все по-честному: его ВЗЯЛИ, а у взятого должен быть хозяин. Но нас-то никто в плен не брал. Правда, мы под татарами жили, но когда уж это было! А испанцы под арабами жили, но они себя как-то в рабах не числят.
Есть и другой вид рабства - должничество. Это когда человек взял у кредитора деньги и не отдает. А проценты растут. И вот кредитору надоедает, он приходит с солдатами и уводит человека к себе домой. Работай, человек, на сумму долга с процентами. Через три года выйдешь на свободу. Но кому мы должны, кроме самих себя? Выходит, мы сами себе недодали и сами себя в плен взяли, а отработать себе никак не можем? Может быть.
А есть третий вид - рабство-заложничество. Это когда разбойники хватают человека в степи и прячут в яму, а с родственников требуют выкуп. Если не дадут за человека выкуп - продадут его на ближайшем рынке. Кто же нас схватил и где же те родственники, которые забыли нас выкупить? Нет, это не наш случай.
Есть еще какой-то четвертый вид рабства. Психологическая привязанность к угнетателю. Синдром Фирса. И рождается он, я думаю, на основе рабства второго типа. Предки раба были должниками кредитора, ставшего хозяином. Они четко сознавали свою вину перед ним, поэтому не смели сопротивляться. Они росли в доме кредитора, заводили семьи, производили детей. И учили детей своей вине перед хозяином. А те учили своей вине потомков. Круговая порука вины. И совершенно непонятно, возможен ли выход из такого рабства. И как он возможен.
Поэтому я где-то с 90-го года не верил в российских моисеев и в русский путь на Иордань.