October 11th, 2009

Гуманитарии вернутся

В ЖЖ не первый день кипит полемика по поводу того, вернутся ли домой уехавшие на Запад ученые. Я думаю, что технари не вернутся, а гуманитариям деваться некуда. Еще филологи-русисты могут попривередничать, благо славистические кафедры не требуют погружения в чужую культуру. Но востоковеды уже возвращаются, потому что западное востоковедение богословствует, кафедры закрываются, грантов все меньше. Вернулся из Вены иранист, возвращается из Чикаго хеттолог, полувернулась из Оксфорда иранистка. Правда, знакомый санскритолог продолжает сидеть в Вене и даже делает педагогические успехи, но это оттого, что западнохристианская культура для него не менее родная, чем русская. Классикам нашим на Западе тоже нечего ловить: места заняты и темы исчерпаны. А вот дальневосточники (китаисты и японисты, даже кореисты), живущие в странах изучаемого языка, домой не торопятся. Очень уж им хорошо в гостях у цивилизованных тихоокеанских тигров. Да и языки знают, и культура уже практически своя. Не помню, чтобы кто-то из сирологов, арабистов, египтологов, ассириологов оставался на нынешнем Ближнем Востоке. Нет там ни для жизни, ни для науки ничего хорошего. Пока нет. Да и в Израиле никто из семитологов, кроме давно уехавшего Долгопольского,  не загостился.
Нет. Гуманитарию вне Родины плохо. Он подключен к проблемам другой цивилизации, к иной системе ценностей и иным авторитетам. А хочется быть поближе к своим, потому что гуманитарий решает проблемы, поставленные перед ним его собственной культурой и собственной своей душой, которая в этой культуре выросла.
А технарю все едино, где программы писать. Технарю едино, а ученому - нет. Додумался бы Эйнштейн до теории относительности, живя в Принстоне? А Бор до принципа дополнительности, живя вдали от Дании? А Галилей, Коперник, Кеплер, Менделеев? Что-то сомневаюсь. Изобрести прибор вне дома можно, а вот построить фундаментальную теорию или открыть закон на чужой земле нельзя. Большие естественнонаучные открытия требуют такой же души, какая не пускает гуманитария надолго за границу. И тех же, задаваемых душой, больших вопросов, обращенных к себе и к миру. Хотим мы этого или не хотим, а наука - это нескончаемый диалог с собой, со своей землей, со своей культурой. И с народом, да. Как же без него.

Гуманитарии вернутся-2. Немного о себе

Что это я все о других и общими словами? Пора и о себе рассказать.
На стажировку в Мюнхен я не попал, хотя все документы были готовы. Меня принимал сам профессор Эдцард - первый ассириолог мира. Мы очень мило списались, наметили программу моего обучения, он ждал меня уже в сентябре. Но в феврале заболел отец, в июле он умер, и сразу же свалилась мать. Ехать в чужое благополучие ценой смерти матери - об этом я не мог даже подумать. И остался без стажировки. А Эдцарда увидел четыре года спустя, уже на конгрессе ассириологов в Праге. Он был руководителем секции, в которой я делал доклад. Это был мой первый выезд за границу, мне было 27 лет.
Потом были бесконечные поездки, конференции, доклады и даже чтение лекций. И вот в одном небольшом, но очень ученом европейском городе мне предложили остаться насовсем. Дали два дня сроку. Вечером того дня, когда я получил приглашение стать лектором шумерологии по религиозным текстам, я вышел из гостиницы и пошел пешком по городу, обдумывая предложение коллеги. Но думал я недолго, потому что через двадцать примерно минут город закончился и пошли двухэтажные домики с садиками. Ба, вот так номер! Город-то кончился! Моими шагами, значит, из конца в конец двадцать минут и выходит. А если с севера на юг? Пошел, опять задумался. Проснулся через сорок минут, опять город кончился. И что же, вот в этой мелюзге мне предстоит прожить весь остаток лет? Конечно, буду выезжать, встречи, конференции и все такое. Но Питер и глазом не охватить, не что что ногами обойти. А тут все как на ладони, маленькое какое-то, хрупкое, как  любекское пирожное из марципана, и очень быстро кончается. Останусь я здесь, приклеют на меня табличку "лектор шумерологии", и будут все меня знать только как лектора по шумерологии, автора таких-то и таких-то книг, участника таких-то конференций. Но ведь это оскорбительно! Я много кто еще. Я пишу стихи, люблю русскую религиозную философию, противоречу себе на каждом шагу, исправляю себя и дополняю, все время что-то меняю в себе, узнаю новое. А самое главное - ну где, кроме России, я смогу поговорить с другим человеком о том, чего не знаю, но о чем думаю? А думаю я о самых разных предметах. И в большинстве их ничего не понимаю. Но ведь, черт возьми, как интересно ни с того ни с сего о них подумать, поразмышлять и даже прийти к какому-то выводу. Вне России это просто невозможно, там, всюду, тебя будут слушать только как профессионала и только профессионалы. А здесь - те, у кого открыта душа.
И вот тогда-то я и понял, почему я не останусь в этом сладком марципановом городке. Потому что нигде, кроме России и Питера, не смогу полностью быть собой. Только здесь я могу сейчас заниматься наукой, а в следующий момент зашвырнуть ее к чертям и писать стихи, а потом читать Николая Фёдорова в оригинале, а потом Флоренского и восхищаться обоими, а потом зашвырнуть это все туда же и подумать, что оба дураки, как и Гегель, и все остальные, впрочем, потому что ничего-то мы не знаем ни о себе, ни об этом небесном своде. Только здесь, на родной земле, небо по-настоящему отзывчиво к нашей душе.
Да и друзей таких, как здесь, уже не будет.