September 27th, 2009

Иван Дыховичный

Он всем говорил, что скоро уйдет. И все привыкли. Интересно. Привыкли к скорой чужой смерти. Не стали ждать ее с ужасом, не ободрили, не обнадежили, не вдохновили человека в последний раз. Равнодушие всех постигло. И бесчувствие - даже не скорбное, а какое-то мертвенное. Скорбь бывает у живых. Боюсь, что эта вот наша жизнь холоднее его смерти.
Иван Дыховичный, трагический тенор эпохи. Его юность омрачена страшным эпизодом высылки Галича. Сановный тесть Полянский услышал записи барда, которые крутили его зять с дочерью на даче, и приказал затравить его до смерти. Его зрелость восхищена к небесам шедеврами Таганки и дружбой с Высоцким. Его уход с Таганки совпал со смертью друга. Дыховичный ушел в кино, желая измениться, но по проторенной дороге: еще раньше ушел Губенко.
"Черный монах" был изощренным пейзажем конца. Всякого конца, но прежде всего человеческого. Фильм снят о крушении надмирного человеческого идеала и о гибельности утраты этого идеала для живой души. Лечить Коврина было нужно - и не нужно. Когда вылечили - он погиб. Природа в фильме дана глазами сумасшедшего.
"Прорва" была эстетическим шоком. Абсолютное попадание в начавшуюся эйфорию 90-х, фильм не про Сталина, а про то, чем это всё - белое, праздничное, парадное, воздушное - закончится. Оно не может не закончиться ТАК, потому что если где-то слишком много веселья, смеха, праздника, любви, - это к неизбежному и страшному концу. "Прорва" была музыкой безумия, ее эстетизм был равен ее алогичности при безупречном реализме сюжета. Я сравнил бы этот фильм с ранней музыкой Шостаковича.
"Музыка для декабря" была естественной тропинкой от "Прорвы". Вот, собственно, куда все пришло. Во имя чего и зачем был этот праздник ложного воскресения.
Это был последний фильм Дыховичного, имевший тогда отношение к искусству. "Копейку" я не принял категорически, потому что Дыховичный захотел нравиться. Конец 90-х - время, когда ему очень хотелось быть своим для телевидения, для прессы, для кино. Его фильмы этого времени сильно проигрывают началу.
Потом он опять стал снимать. Снимал картины с какими-то балансирующими названиями: "Вдох-выдох", "Европа-Азия". Я их не видел.
Этим летом Дыховичный сел в инвалидную коляску вместе с энным числом добровольцев, чтобы защитить право людей на свободное движение в пространстве. Его положение в коляске вряд ли могли оценить соседи по проекту. Для них оказаться прикованными навсегда к этому креслу было бы бедой, крушением всех идеалов. Для него, обреченного, - это, может быть, было заветным желанием. Господи, всего-навсего инвалидная коляска! Он-то знал, что ему скоро предстоит уйти навсегда. И сидел в ней, желая - в каком угодно положении - набыться еще живым, дышащим, смотрящим на мир. "И, перед смертью хорошея, еще побыть и поиграть с людьми".
С Дыховичным мы потеряли лермонтовское начало нового российского кинематографа. Другого такого Чужого мы долго еще не получим. Его уход отнял у нас роскошь потустороннего взгляда на формы жизни.
Он был как-то мягко наперекор. Спасибо, что он был.