September 13th, 2009

Век живи, век учись, а Сеть знает больше

Мы с моим другом, коллегой и френдом обменялись ценной информацией.
Еще вчера он не знал, когда же именно жил Шеллинг и что он написал. Все разъяснилось для него глубокой сегодняшней ночью, когда из моего комментария к его посту он получил сию ценную информацию. Потом залез в Сеть, проверил - точно.
Еще сегодня я не знал, кто такие "нуменорские короли". Когда я прочел в его свежей заметке, что он сопоставил двух Нектанебов с нуменорскими королями, то почувствовал себя совсем плохо. Слава богу хоть самих Нектанебов помнил. Сперва стал перебирать их современников (но с чего бы древневосточных царей называть королями?). Потом добрался до средневековых правителей Европы. И когда уже совсем отчаялся, то кликнул в Яндексе и получил... героев Толкиена.
Да, хорошо, что мы ночами общаемся в Сети. Во-первых, наши знания частично не пересекаются, а это значит, что в общении есть хороший шанс подзаправиться новой информацией. Во-вторых, после каждого непонятного слова лезешь в Сеть. А она всегда знает больше.

Русский Овен в Италии

Еще одно календарное наблюдение.
Российские деятели культуры, родившиеся в марте-апреле, имеют шанс прославиться и состояться в Италии.
Кипренский. Гоголь. Горький. Андрей Тарковский. Они там подолгу жили, их там знали и любили, делали почетными гражданами и городскими знаменитостями. После ухода или отъезда ставили в их честь мемориальные доски.
Теперь вот и Ксения Раппопорт. Столько лет блестяще играла в петербургском театре, снималась в самых известных российских сериалах - и что? С бюрократической точки зрения даже не заслуженная. С эстетической - известна лишь немногим ценителям в России. Прославилась она именно в Италии, где на нее специально стали делать фильмы, где она стала любимицей народа. Не нашего и не своего, между прочим.
Вывод: хочешь состояться (т.е. выявить вполне свой потенциал) - живи в пространстве, с которым совпадаешь. Это пространство может быть не одно, но где-то среди наиболее близких обязательно есть самое подобное тебе.
Кибитка Гоголя, несущая его по России, постоянно трется о тяжелый воздух, постоянно ломается на неприветливой земле. Ничего подобного в Риме не случалось. Рим был его истинной родиной, покинув которую, он задохнулся на исконной, но чужеродной почве.
Сегодня можно не делать выбор между духовной и почвенной родиной. В почвенной прорастать корнями, а в духовной укрепляться и проявлять свое существо. В общем, Ксении пока повезло.

Месопотамия у Мережковского-1

Пятые Торчиновские чтения. Философия, религия и культура Востока. СПбГУ, 2009. С. 476-485.


В. В. Емельянов

 

КОНЦЕПЦИЯ МЕСОПОТАМСКОЙ КУЛЬТУРЫ

В КНИГЕ Д. С. МЕРЕЖКОВСКОГО

«ТАЙНА ТРЕХ. ЕГИПЕТ – ВАВИЛОН»

 

Древней Месопотамии в русской культуре не повезло. Единственным периодом активного интереса к ее истории оказался Серебряный век (1890 – 1930), совпавший с эпохой активного освоения и популяризации вавилоно-ассирийских находок. Сперва Месопотамией заинтересовались старшие символисты (Брюсов, Бальмонт, Волошин), хорошо знавшие экспозиции европейских музеев и читавшие западные переводы клинописных фрагментов. Затем под влиянием великого ассириолога В. К. Шилейко интерес к Месопотамии пробудился у акмеистов (Гумилев, Мандельштам, Ахматова). Последним заинтересовался культурой Месопотамии футурист Хлебников, мало знавший о ней, но угадавший ее своим таинственным чутьем на все культуры мира. Однако то был лишь интерес поэтов, каждый из которых встраивал определенные образы и мотивы, вырванные из исторического контекста культуры, в собственную эстетическую систему. Интереса философов к Месопотамии не было в России никогда. Соловьеву хватило гностицизма и ислама, Флоренский довольствовался древнеегипетской культурой, Бердяев был поглощен ранним христианством, Н. С. Трубецкой интересовался Индией, более ранние мыслители-славянофилы не интересовались результатами раскопок и не имели в руках книг, в какой-либо мере обобщающих достижения месопотамской культуры.

Единственная в русской культуре Серебряного века теоретическая работа о месопотамской культуре появляется уже после конца Российской империи, в эмиграции, в 1923 году. Это третья часть трактата Д. С. Мережковского «Тайна трех. Египет-Вавилон», целиком посвященная вавилонской традиции в контексте мирового духовного развития[1]. Следует сказать, что книга Мережковского написана в период острого кризиса всей европейской цивилизации и представляет собой, по слову автора, письмо в бутылке, адресованное пассажиром тонущего корабля кому-нибудь на суше, кто найдет и прочтет. Жанр трактата уместнее всего сравнить с культурологическими книгами В. В. Розанова, посвященными Египту, или с современными книгами Г. Гачева о национальных образах мира. Это серия эссе, написанных афористично, образно, с привлечением большого числа источников из самых разных областей философского и научного знания. Как и Розанов, Мережковский не делает различий между модными в его время мистико-философскими концепциями (Блаватская, Штейнер), античными сведениями о Востоке и современной ему научной литературой по ориенталистике. В результате получается мистико-научно-философский синтез, представляющий в выгодном свете собственную историософскую концепцию автора. Об этой концепции уже написано немало – это религия Третьего Завета, которую Мережковский и З. Гиппиус пытались актуализировать еще в период жизни в Петербурге. Теперь же, в эмиграции, получив доступ к собраниям берлинских библиотек, Мережковский пытается теоретически обосновать ее и придать ей статус учения об истории мировой культуры.

Суть концепции Мережковского в том, что сначала существовала высокоразвитая культура первого человечества – Атлантида, которая была смыта водами всемирного потопа. На смену ей пришла культура второго человечества и религия Отца, воплощенная в устройстве государств Египта, Вавилона и Израиля. Эти государства были сметены огненным потопом римских войн. С появлением христианства наступила эра религии Сына, которая постепенно должна перерасти в религию Духа. Религию Духа Мережковский считает материнской, мужеженской по сути, ее законы послужат человечеству Третьим Заветом и спасут его от гибели: «В первом царстве Отца, Ветхом Завете, открылась власть Божья, как истина; во втором царстве Сына, Новом Завете, открывается истина, как любовь; в третьем и последнем царстве Духа, в грядущем Завете, откроется любовь, как свобода. И в этом последнем царстве произнесено и услышано будет последнее, никем еще не произнесенное и не услышанное имя Господа Грядущего: Освободитель»[2]. Гибель же придет от десакрализации пола и от появления Грядущего Хама. Поскольку Хам уже пришел в образе большевизма, это означает распространение хамства по всему миру. Следовательно, нужно думать о восстановлении материнского начала мира уже сейчас.

В свете этой концепции, центральной для всего творчества Мережковского, им рассматриваются три культуры: Египет, Вавилон и Израиль. Задачей нашей статьи будет описание месопотамской культуры по Мережковскому с последующим сопоставлением идей Мережковского и данных современной науки. На основании этого сопоставления мы попробуем сделать вывод о том, угадал ли автор чужую для него культуру, смог ли сквозь множество фактов различить основные ее особенности.

Для начала обратимся к источникам Мережковского, благо они указаны в тексте книги. Можно выделить несколько их групп: а) Библия, б) миф Платона об Атлантиде в диалоге «Критий», в) античные авторы о Востоке, г) труды ассириологов, д) издания и переводы клинописных текстов. Как уже сказано, все источники имеют для автора одинаковую ценность. Он не собирается обращать внимание на то, что античные трактаты Геродота, Беросса и Плиния являются поздними свидетельствами о вавилонской религии; не подвергает сомнению домыслы немецких панвавилонистов о том, что вавилоняне передали свою культуру жителям доколумбовой Америки; не сомневается в историчности платоновского мифа об Атлантиде. Мережковский читает источники подряд, не как историк, а как философ, и сложившийся при таком чтении подход может быть смело назван культурологическим, поскольку автор не исследует динамику развития общества, а пытается определить наиболее устойчивые черты в культуре данного общества, а определив их – сравнить как с синхронной по времени культурой Египта, так и с культурами последующих времен. В результате получается весьма интересная картина.

 1. Вавилонская культура – наследие второго человечества от первого (от атлантов). У шумеров «допотопные» или инопланетные лица.


То же солнце мира в Вавилоне, как в Египте; но и здесь, как там, не восход, а закат: чем глубже в древность, тем ярче свет, как будто самый источник его – позади, в той неисследимой древности, которую миф Платона называет Атлантидою[3].

Может быть, все вавилонское знание – только воспоминание о какой-то забытой мудрости, наследие второго человечества от первого[4].

В раскопках довавилонского города Лагаша найдены головы шумерийских царей или царских наместников, patesi, изваянные с изумительным искусством. Бритые, плосколицые, широкоскулые, с косым и узким разрезом глаз, с носами острыми, как птичьи клювы. Незапамятно-древние, как бы допотопные лица, но не дикие, не грубые, а тонкие, только не нашею тонкостью, неизъяснимо-странные, как бы существа с иной планеты – люди-не-люди[5].


По данным современной науки, атланты не найдены, родственники шумерского языка неизвестны. Вполне вероятно, что шумеры были осколками этнической общности, которая полностью вымерла к моменту изобретения письменности. Шумерская письменность действительно не застала начало развития шумерской цивилизации. Большинство шумерских текстов записано уже после того, как шумерский перестал быть разговорным языком[6].

 

2. Согласно определениям автора, для этой культуры характерны следующие черты: а) она ночная (бог – звезда, луна важнее солнца); б) миролюбивая и созидательная (трудолюбивый вол и плуг – ее символы, опора на закон небесный и земной); в) объединяющая народы, открытая; г) динамическая (важность категории времени, беспокойство в людях, чувство своей смертности); д) эмоционально ориентированная (культ ужаса и ужасного, любовь к страданию, плачи, борьба, напряжение сил); е) этически ориентированная (глубокое познание бытия связано в ней с глубиной совести); ж) ищущая не бессмертия души, а воскресения плоти.

 

Когда аккады-семиты в IV или V тысячелетии сошли на равнину Сеннарскую, шумеры уже обладали культурою тысячелетнею: создали клинопись, научили семитов математике, началам астрономии, зодчеству, устройству каналов, орошению полей. Не в Египте, а в Вавилоне родилось точное знание.

Не Египет, а Вавилон измерил и понял время: разделил год на 365 дней, день на часы, час на минуты, минуту на секунды. Наша часовая стрелка, двигаясь по циферблату, все еще указывает время вавилонское.

Глубине знания соответствует глубина совести; мудрости человеческой – мудрость Божия.

Кровавая месть, Моисеем не отмененная, отменяется по законам царя Гаммураби в начале III тысячелетия[7].

Милость, мирность, невоинственность вавилонской и египетской культуры.

Уже самым строением земли опустошительность войн исключается. Сеть каналов – живая сеть кровеносных сосудов: перерезать их – убить страну не только чужую, но и свою.

Царь Гудэа, посвящая новый храм богу, объявляет на семь дней всеобщий мир, братство и равенство, как бы царство Божье на земле[8].

Но цель Вавилона во всемирной истории остается все та же – объединить человечество.

В противоположность замкнутой Нильской долине, равнина Сеннара открыта всем племенам и народам: все они сходятся здесь, как бы таинственною силою влекутся сюда, чтобы достроить Атлантову Башню, восстановить единое человечество[9].

«Основа бытия есть ужасное». Ужасное отвращает взор Египта, а взор Вавилона притягивает. Здесь, Египту непонятная, воля к ужасу[10].

Вавилон возлюбил страдание, потому что понял, – о, конечно, не умом, а сердцем, – что «страдание – единственный источник познания» – источник свободы, источник личности. Любовь к страданию, «страсть к страданию» – душа Вавилона[11].

Ночь светлее дня для Вавилона; лунный бог, Син, выше, чем Шамаш, бог солнечный.

Бог для Египта – свет, а для Вавилона – свет и тьма, или, точнее, борение тьмы и света, их противоположность…

Противоположность света и тьмы наибольшая осуществляется в полнолуние, когда луна и солнце противостоят друг другу… В таком соотношении обоих светил мир небесный принадлежит луне, подземный – солнцу, что противно естественному чувству, но согласно с чувством религиозным, сверхъестественным. Ибо свет светил – свет богов; боги являются ночью, а днем, в лучах солнца, умирают; солнце – звездоубийца, богоубийца[12].

… для Вавилона божество наивысшее – не солнце и даже не луна, а светило самое ночное, малое, тайное – Звезда… Существо вавилонских богов – звездное[13].

Наблюдая движение светил, вавилоняне первые поняли, что не бессмысленный случай правит миром, а закон… Основа точного знания, понятие закона родилось в вавилонской звездной мудрости. И если нашей безбожной науке суждено когда-нибудь вернуться к началам божественным, то снова пойдет она по пути вавилонскому[14].

Египет не молится, он только благодарит и славословит Бога, как будто все уже есть; а Вавилон понял, что и все – ничто перед Богом; нищету и наготу свою увидел, – и родилась молитва[15].

Ни греха, ни покаяния не знает Египет; Вавилон познал грех и покаялся. Египет стоит, Вавилон падает ниц перед Богом. Сухи очи Египта, не плакали; очи Вавилона влажны от слез; первый заплакал он сам и плакать научил других, постиг блаженство слез.

Египет: в начале мира – тишина, Вавилон – борьба[16].

Вавилон понял динамику времени, движение мира от начала к концу[17].

Вавилон первый вспомнил конец мира бывший и познал – будущий[18].

Душа Вавилона видит смерть[19].

Не бессмертия души ищет Вавилон, а воскресения плоти: тайна воскресная для Вавилона, так же, как для Египта, есть тайна животная, растительная, звездная – тайна всей космической плоти[20].

Напряжение двух противоположных начал есть Божественная сущность мира. Вот почему в вавилонских изваяниях богов, людей и животных напрягаются таким страшным напряжением, как бы окаменелою судорогою, переплетенные, перекрученные, как морские канаты, исполинские жилы, мышцы и мускулы… Тут за явлением силы физической – явление воли метафизической – душа Вавилона: вечно борется она, труждается, “восхищает усилием царство небесное” или земное[21].


Современная наука подтверждает почти все характеристики Мережковского, кроме миролюбивого характера ранней месопотамской культуры. Это время интенсивных междоусобных войн, никогда не прекращавшихся столкновений с соседями. Но при этом большинство войн имели экономический характер и не были ориентированы на длительную экспансию покоренных территорий[22]. Предыдущая культура – шумерская – искала не воскресения плоти, а восстановления жизненных сил (МЕ)[23]. Глубоким и проницательным является утверждение автора об искоренении кровной мести царем Хаммурапи. В самом деле, с начала 1960-х годов ряд историков вавилонского права выдвинули предположение о замене кровной мести талионом как переходе от коллективной ответственности за преступление к индивидуальной. Они считают талион более прогрессивным правовым установлением, чем кровная месть. И впервые эта замена фиксируется именно в Законах Хаммурапи[24].



[1]Мережковский Д. С. Тайна трех. Египет-Вавилон. М., 2005 (далее: Мережковский, Тайна трех).

 

[2]Мережковский Д. С. Грядущий Хам. М., 1906. С. 28.

 

[3]Мережковский, Тайна трех. С. 376.  

[4]Ibid. С. 377.

[5]Ibid. С. 373-374.

[6]История Древнего Востока. Т.1. Месопотамия. М., 1983. С. 92-93.

[7]Мережковский, Тайна трех. С. 374.

[8]Ibid. С.375.

[9]Ibid. С. 379.

[10]Ibid. С. 393.

[11]Ibid. С. 394.

[12]Ibid. С. 397.

[13]Ibid. С. 399.

[14]Ibid. С. 401.

[15]Ibid. С. 405.

[16]Ibid. С. 406.

[17]Ibid. С. 407.

[18]Ibid. С. 412.

[19]Ibid. С. 423.

[20]Ibid. С. 495.

[21]Ibid. C. 390.

[22]История Древнего Востока. Т.1. Месопотамия. М., 1983. С. 162.

[23]Емельянов В. В. Путешествие Гильгамеша к Утнапиштиму (история мифологического мотива) // Эдубба вечна и постоянна. Материалы конференции, посвященной 90-летию со дня рождения И. М. Дьяконова. СПб., 2005. C. 74-85.  

[24]История Востока. Т.1. Восток в древности. М., 1999. C. 98-99.  

Месопотамия у Мережковского-2

 

1. Два основных образа вавилонской культуры – мистериальный образ Таммуза и мифологический образ Гильгамеша. Таммуз и Осирис – две тени Сына (Христа), воплотившегося только в Израиле. Оба связаны с Матерью-Женой, и воскресают потому, что их оживляет своим нисхождением в Преисподнюю Мать. Гильгамеш – предтеча Фауста, понимающий, что знание не дает живому вечной жизни. Но он не принимает брачного предложения Иштар и тем самым отказывается от Матери, а ведь только она способна воскресить умершего своей любовью. Поэтому Таммуз через Мать воскресает, а Гильгамеш через отказ от Матери умирает.

 

Гильгамеш как Фауст. Трагедия знания, знание не дает новой жизни[1].

Древо Познания не есть Древо Жизни: кто вкусит от первого, не вкусив от второго, смертью умрет. Несоединимость двух порядков, бытия и мышления, вот источник Гильгамешевой-Фаустовой трагедии[2].

Энкиду проклинает Блудницу: тоска о потерянном рае[3].

Гильгамеш не знает покоя[4].

Гильгамеш познал в смерти человека (Энкиду) смерть человечества[5] и решил воскресить его[6].

Он хочет узнать тайну смерти, не узнав тайну жизни (XII таблица)[7].

Путь Гильгамеша – путь Вавилона и Ассура, путь всего человечества[8].

Гильгамешева трагедия, в мифе неразрешимая, разрешается в Таммузовой мистерии[9].

Таммуз – после Атлантиды[10].

Бога должно заклать[11].

Бог умер однажды, чтобы человек родился, и снова умер, чтобы человек воскрес[12].

Небесная Мать в аду (Таммуз – Супруг-Дитя).

Вечной жизни живых ищет Гильгамеш и не находит; воскресения мертвых ищет Таммуз и находит.

Человек умер – умерло человечество: таков смысл Гильгамешева мифа, а смысл мистерии Таммузовой: человек воскрес – воскресло человечество[13].

Связан пол с личностью на обоих полюсах: восстановление, исполнение личности есть воскресение; но личность без пола – тайна Одного без тайны Двух – не может исполниться. Вот почему не находит Гильгамеш вечной жизни: воскресительница мертвых, muballitat miti, – есть богиня Иштар, а ее-то он и отверг[14].

 

Гипотеза Гильгамеша-Фауста красива, но несостоятельна. В первой части эпоса (IVI) Гильгамеш не искал познания, он хотел славы и стремился к воинским подвигам. Во второй части (VIIX), утратив друга, Гильгамеш стал искать вечной жизни тела. И только в конце своего пути он приобщился к познанию событий эпохи потопа (XI). Его дорога пролегла от жизни к познанию. Поэтому вряд ли его путь можно сравнить с путем Фауста. Гипотеза о бессмертии, получаемом через богиню, глубока и оригинальна. В самом деле, во множестве гимнов и надписей шумерского и аккадского времени говорится о том, как простой человек (Саргон) стал царем после любви с Иштар[15] или о том, как царь (Нарам-Син, Шульги, Шу-Син) стал богом после священного брака с богиней[16]. Иштар в ипостаси Гулы действительно считалась воскресительницей мертвых. Однако, с точки зрения фабулы текста Гильгамеш отказывает Иштар, потому что он боится разделить судьбу остальных ее мужей, которым Иштар уготовила гибель или превращение[17]. Повлиял ли факт отказа от брака с Иштар на последующую утрату Гильгамешем бессмертия – этого из самого эпоса установить не удается.

 

2. Вавилонская коллизия существует для автора в контексте его рассуждений о ходе истории. На смену миролюбивой вавилонской культуре приходит ассирийская как предтеча Рима. Вместе с ней появляются индогерманцы, кони и железо – символ воинственной динамики предхристианских времен и войны всех против всех. Илиада в сравнении с Гильгамешем – это уже духовное падение человечества[18].

 

От Вавилона к Ассирии – от мира к войне… Ассирийцы – «первые римляне» во всемирной истории[19].

С рождением или зачатием Ассура почти совпадает появление боевого коня в Западной Азии (около 2000 года до Р. Х.), а также и нашего индогерманского племени. Медленный вол заменяется быстрым конем, мирный плуг – боевой колесницей. В коне – уже наша стремительность, наш полет неистовый.

После коня – железо (около 1000 года до Р. Х.), кажется, оттуда же, из нашей индогерманской полуночи, железо, «металл Сэта», дьявола, по слову египтян, или братоубийцы Каина, по сказанию Талмуда: Каин – «первый ковач железа» (Талмуд)[20].

От Вавилона к Ассирии, от Ассирии к Риму, от Рима к нам – пламя войны разгорается, и происходит то, что мы называем «прогрессом», –  постепенное одичание, огрубение, озверение человечества[21] [6, 386].

 

Современная наука полностью подтвердила эти слова. Историк месопотамской религии Т. Якобсен писал в 1970-е годы об огрубении нравов и нарастающей брутальности правителей в конце III тысячелетии до н.э.:

 

Раннединастический период в начале III тысячелетия был, по нашему определению, «героическим периодом», когда война – война всех против всех – стала привычным явлением. Когда со всех сторон грозила опасность, человек искал спасения в воинской доблести: идеал героя – субъекта эпических и героических сказаний – побуждал его полагаться больше на способность человека к подвигу, нежели на благоволение богов… Во II тысячелетии происходит осмысление опыта и неумолимое крушение прежнего самонадеянного героизма, бросающего вызов смерти… однако дается решительный отпор и другой крайности – паническому страху смерти, который, приобретая параноидальный оттенок, превращается в разновидность донкихотства, преследую­щего заведомо недостижимую цель – обретение жизни бесконечной… Начало I тысячелетия было зловещим… Мир, в котором еще можно было как-то существовать, теперь рухнул и пришел в полное запустение. В подобные критические времена, как мы отмечали выше, охваченные отчаянием люди склонны обращаться за спасением к силе, к герою-воителю… Но если в III тысячелетии в идеализированном героическом образе представал защитник и правитель, то в I тысячелетии наблюдается нечто почти полностью противоположное: воин выступает теперь не защитником – он становится источником угрозы, изображается дикарем, убийцей, равно опасным и для врага, и для друга, участником смуты и даже ее зачинщиком. Если и можно умиротворить его, то разве униженной лестью, восхваляя его способность внушать ужас… Бог мятежа и убийства без разбора Эрра выдвигается на первое по значению место – именно он наиболее соответствует представлению о силе, превратившей мир в то, чем он ныне стал, – и наделяется верховной властью… Первое, что бросается в глаза при переходе от религиозных материалов предыдущих периодов к религиозным материалам I тысячелетия, – это такие новые черты, как сосредоточенность на смерти и притупление чувств… Сам ритуал в значительной мере утратил тонкость чувства в I тысячелетии… Самому жестокому обращению подвергаются и верховные боги – Ан и Энлиль. С Ана, например, заживо сдирают кожу и отрубают ему голову; у Энлиля вырывают глаза»[22].

 

3. В свою очередь, история политическая отражается в духовной истории. Бог (Думузи, Осирис) сначала должен умереть, чтобы Человек родился. А затем Бог (Христос) должен умереть второй раз, чтобы Человек воскрес. Оба раза жизнь начинается с Матери, поэтому восхождение Венеры-Иштар-Мами приветствуется волхвами как знак рождения Христа[23].

 

Гипотеза о восхождении именно Иштар во время рождения Христа имеет для ассириолога большую привлекательность. В средневавилонском комментарии на календарные месяцы и праздники сообщается, что в X месяце (григорианский декабрь – январь, зимнее солнцестояние) устраиваются праздники в честь небесного бога Снна и восходящей Иштар, этот месяц называется «месяц великого сияния Инанны»[24]. Если учесть, что Рождество Христово соотносится именно с периодом зимнего солнцестояния, то сроки великого сияния Венеры и восхождения звезды Рождества в Евангелиях совпадают. Однако совпадают они только для христиан, живших после IV века, когда была канонизирована дата Рождества. О более ранних представлениях ничего не известно.

 

***

Таким образом, несмотря на последовательное вписывание месопотамской культуры в теорию трех эр и религий, идущую от Иоахима Флорского, Мережковскому удалось достаточно полно очертить ее контуры и определить основные свойства. Он пользовался научными материалами, соответствовавшими последнему слову науки того времени, знал множество текстов в европейских переводах и смог выдвинуть очень интересные и оригинальные даже для наших дней гипотезы. Его понимание вклада народов древней Месопотамии в мировую культуру, его глубокое, наполовину интуитивное знание духовной культуры Ближнего Востока совершенно согласуются с современным пониманием Древнего Востока как одной из стадий в культурном развитии человечества. Но то, что можно назвать посланием Мережковского, само содержание его «письма в бутылке», как нам представляется, еще далеко не осознано современным обществом. Между тем оно представляет собой новую оригинальную историософию, корнями связанную с христианской эсхатологией и заслуживающую рассмотрения в качестве одной из культурологических концепций, которые оставил нам Серебряный век.



[1]Мережковский, Тайна трех. C. 424.

[2]Ibid. C. 425.

[3]Ibid. C. 436.

[4]Ibid. C. 440.

[5]Мережковский, Тайна трех. С. 441.

[6]Ibid. C. 447.

[7]Ibid. C. 450.

[8]Ibid. C. 453.

[9]Ibid. C. 455.

[10]Ibid. C. 457.

[11]Ibid. C. 474.

[12]Ibid. C. 477.

[13]Ibid. C. 485.

[14]Ibid. C. 519.

[15]Westenholz J. G. Legends of the Kings of Akkade. Winona Lake, 1997. С. 40-41.  

[16]Klein J. Three Šulgi Hymns. Bar-Ilan, 1981. С. 136-145.  

[17]Parpola S. The Standard Babylonian Epic of Gilgamesh. Helsinki, 1997. Табл. VI, стрк. 51-79.  

[18]Мережковский, Тайна трех. С. 437.

[19]Ibid. C. 384.

[20]Ibid. C. 385.

[21]Ibid. C. 386.

[22]Якобсен Т. Сокровища тьмы. История месопотамской религии. М., 1995. С. 260-261.  

[23]Мережковский, Тайна трех. С. 357.

[24]Емельянов В. В. Ниппурский календарь и ранняя история Зодиака. СПб., 1999. С. 123.