May 7th, 2009

Статуи Гудеа и ранняя забывчивость переводчика



Решил я тут на днях заняться переводом статуй Гудеа. Наметил план, сел переводить и решил посмотреть в Интернете какие-нибудь иконографические материалы. И что бы вы думали? Обнаружил в сети собственные переводы статуй Гудеа  http://ud-gal-nun.narod.ru/culture/art/gudea01.html , сделанные мною еще в 2002 г. и тогда же засунутые на сайт по культуре Месопотамии, который мы вели вдвоем с А.В.Шилейко. Да еще и с моим собственным предисловием. Вот так находочка! Когда же я успел это? Не помню. 
Так что читайте, а мне остается только выложить изображения наиболее интересных статуй.



Ушел в лучший мир Лев Лосев. Его пригласил Иосиф


 «Земля же
была безвидна и пуста»*.
В вышеописанном пейзаже
родные узнаю места.

 

* Бытие 1 : 2

 

Местоимения

Предательство, которое в крови.
Предать себя, предать свой глаз и палец,
предательство распутников и пьяниц,
но от иного, Боже, сохрани.

Вот мы лежим. Нам плохо. Мы больной.
Душа живет под форточкой отдельно.
Под нами не обычная постель, но
тюфяк-тухляк, больничный перегной.

Чем я, больной, так неприятен мне,
так это тем, что он такой неряха:
на морде пятна супа, пятна страха
и пятна черт чего на простыне.

Еще толчками что-то в нас течет,
когда лежим с озябшими ногами,
и все, что мы за жизнь свою налгали,
теперь нам предъявляет длинный счет.

Но странно и свободно ты живешь
под форточкой, где ветка, снег и птица,
следя, как умирает эта ложь,
как больно ей и как она боится.

* * *

Коринфских колонн Петербурга
прически размякли от щелока,
сплетаются с дымным, дремотным,
длинным, косым дождем.
Как под ножом хирурга
от ошибки анестезиолога,
под капитальным ремонтом
умирает дом.

Русского неба буренка
опять ни мычит, ни телится,
но красным-красны и массовы
праздники большевиков.
Идет на парад оборонка.
Грохочут братья камазовы,
и по-за ними стелется
выхлопной смердяков.

 

* * *

Научился писать, что твой Случевский.
Печатаюсь в умирающих толстых журналах.
(Декадентство экое, александрийство!
Такое бы мог сочинить Кавафис,
а перевел бы покойный Шмаков,
а потом бы поправил покойный Иосиф.)
Да и сам растолстел, что твой Апухтин,
до дивана не доберусь без одышки,
пью вместо чая настой ромашки,
недочитанные бросаю книжки,
на лице забыто вроде усмешки.
И когда кулаком стучат ко мне в двери,
когда орут: у ворот сарматы!
оджибуэи! лезгины! гои! -
говорю: оставьте меня в покое.
Удаляюсь во внутренние покои,
прохладные сумрачные палаты.