April 10th, 2009

Дальше, дальше, дальше...

Так называлась последняя ленинская пьеса Шатрова. Но я не про нее.

Нас все дальше относит от прошлого. В детстве я легко мог представить себе Пушкина гуляющим по Летнему саду, сидящего под дубом в Михайловском или просто едущего в карете. Его стихи были для меня уютными, домашними, а сам он казался только что умершим родственником, которого я, к несчастью, не застал. Есенин жил рядом со мной, и я был очень удивлен, когда узнал, что он тоже умер. Великая Отечественная война была вот здесь, за ближайшим поворотом, и я казался самому себе участником этой войны. Мне не нужно было объяснять, почему нельзя выбрасывать хлебные крошки в мусорную корзину. Потому что блокада. А это слово было для меня настолько же естественным, как и слова "Пушкин", "Лермонтов" и "Есенин". Не было ничего далекого в том, что мои дедушки и бабушки - дворяне и кулаки. Они же царю служили и на свою семью работали, а это хорошо. А вот царя... Царя я уже не мог себе представить. Видел портреты, читал, но - никак. Не было во мне памяти о царе. О Пушкине была, о войне была, о Есенине тоже. О Лермонтове, которого друг убил по заказу царя (как мне говорили) - тоже хорошая память. Но что такое царь - душа не понимала. Мне было семь лет.
И вдруг передо мною раскрыли Евангелие, и я узнал, что почти две тысячи лет назад в Палестине распяли Бога, ходившего по земле. А он воскрес и теперь следит за всеми нами, готовясь нас судить. Я напрягся. Потом мне сказали, что он-то и есть истинный Царь, а все остальные цари только служат ему. И вот тут я вошел в настоящий ступор. Не понимая, что такое царь, нельзя представить себе, что такое Бог, когда Бога именуют как царя. Памяти о царе, как уже сказано, совершенно не было внутри меня. Я пытался найти в себе какую-то память о распятом в Палестине две тысячи лет назад. Кто он был, что говорил, как его судили, как распинали... Блокада - это я понимал (как понимал, чем - неясно), Пушкин - хорошо понимал. Но этого распятого Бога внутри меня не было. Ячейка врожденной памяти в этом месте зияла пустотой. Сам факт распятия показался мне ужасным, но большого сострадания во мне не вызвал - ведь я не представлял себе Того, кого распинали. Как почувствовать - не знал, как поверить - тем более. Тогда я подумал (прекрасно помню, что именно тогда), что я, живущий сейчас, очень далек от того времени, когда это все происходило. И заодно я подумал, что есть какая-то непреодолимая грань между тем, что я могу себе представить умозрительно и тем, что я могу почувствовать как свое. Великая Отечественная - мой дед, а царь - это мой прадед. Прадеда я знаю, понимаю, но уже не чувствую. А заодно не чувствую и царя, при котором он жил. А тот, распятый две тысячи лет назад... - с кем из своих родственников или друзей я могу его связать, кто его знал из живущих теперь? Я могу только помыслить его, но моя мысль не будет связана с глубоким чувством по поводу происшедшего тогда. Это далекая дистанция. Итак, я в восемь лет был далек от Бога и царя. Я понимал, что то время прошло, и мне уже не суждено душой своей быть там.
Уже через год вера настигла меня, но совершенно по-другому и через другое, и не об этом здесь речь. Когда я общаюсь с людьми моложе меня лет на двадцать, то отчетливо понимаю, что в их душе нет Великой Отечественной войны, нет Пушкина, нет Есенина. Они пытаются притворяться монархистами, но царя в их душах тоже нет (а иногда и в головах). О Боге лучше и не говорить. Иногда есть желание поверить во что-то, в кого-то. Но в распятого, говорившего на непонятном языке, жившего в столице государства Израиль, куда так приятно ездить на отдых... - нет, нет уже в них совсем этой связи. Им тоже предстоит поверить по-другому и через другое.
Прошедшее все-таки проходит. И не потому, что проходим мы, а как-то иначе. Давно прошедшего нет в памяти детей, они уже не могут представить себе жизнь своих прадедов. Реконструкция прошедшего смешивается с ощущениями настоящего. Молодые нам не собеседники, а интервьюеры, это хорошо понял маленький Лермонтов: "Скажи-ка, дядя, ведь не даром...?" 
Но в этом факте безнадежно проходящего времени есть один утешительный момент. Молодые рождаются с теми идеями в мозгу, которые предыдущее поколение считало ересью и заблуждением, а поколение прадедов вообще могло бы принять за сумасшествие. Значит, будущее существует помимо общественных ценностей и оценок. Оно есть в каждом молодом человеке и естественно говорит из него. И мы идем все дальше, дальше, дальше в сторону того, что составляет нас и чего опасаемся мы сами, и уже плохо различаем позади себя иерусалимское распятье, Пушкина и царя. Это очень страшно - понимать, что ты идешь именно вперед. Просто идти это каждый дурак сможет. А вот понимать - жуткая штука. Потому что в средоточии этого понимания - простая и ясная мысль, что не только ничто потом не повторится, но не повторишься и ты сам. И будешь забыт! Да-да, будешь забыт, если не гений. А если гений - никогда не будешь понят, а будешь только многократно искажен. Ты проходишь, тебя проходят. Пройдут - и пойдут дальше.