February 25th, 2009

Сон такой

Стою в очереди на кастинг культурного фона. И что это мне взбрело в голову туда пойти? Но стою. Здание желтого цвета, но это ладно... Очередь из людей разного возраста. У всех какие-то бумажки, а у меня руки пустые, ведь не предупреждали... Вдруг подходит ко мне человек с заклепками на черной куртке, но берет не меня, а девушку, стоявшую за мной. Я спрашиваю: "Почему не я?" А он в ответ тоже спрашивает: "А ты считаешь себя гением?" Нет, говорю, не считаю. "Вот поэтому, - говорит он, - тебе здесь и не место. Ты работник третьей категории". Как это? И он объяснил. Есть люди, которые гении и сами считают себя гениями. Они главные в культуре. Есть люди, которые не гении, но считают себя гениями. Они и есть культурный фон. А есть не гении, которые не считают себя гениями, но при этом много чего знают. Это информаторы культурного фона, от которых новые факты и идеи приходят к культурному фону, а уже от него доходят до гениев. Разумеется, в искаженном и преломленном виде. Так вот, это работники третьей категории. И не нужно тебе тут стоять, все равно не пройдешь.
Я почему-то обиделся на эти слова, а обидевшись - проснулся.

Пять элементов для "чайников"

Мне сегодня удалось невозможное. Читал на Восточном факультете лекцию по культурным категориям Древнего Востока для магистрантов. А из магистрантов у меня только две китаянки, плохо говорящие по-русски. Но неожиданно я понял, какой бесценный сравнительный материал у меня в руках. Теперь после каждой лекции спрашиваю китаянок, а как у них. Категория пространства: у шумеров так-то, у египтян так-то, а в Китае? И они рассказывают. Так вот, сегодня говорил о символике сторон света в Месопотамии и о том, откуда она берется. Буквально на пальцах (а с ними иначе нельзя), самыми простыми словами показал логику рождения символов. Восток - хорошо, потому что восход солнца и рождение новой жизни, запад - плохо, потому что пустыня и нападение кочевников, север - плохо, потому что нападают ассирийцы, юг - хорошо, потому что богатая торговля с Дильмуном. И вот так все разжевав, спрашиваю: а у вас как? Они говорят: а у нас пять сторон и пять элементов. Север - вода, юг - огонь, запад - металл, восток - дерево, центр - земля. Как говорили Колобки, "нич-чего не понимаю!" И никогда не понимал. Откуда эти пять элементов берутся и как они связаны со сторонами света? Я же объяснил, как это было в Месопотамии... И вдруг мои китаянки начинают раскручивать свою историю, образуется изумительная логическая нить - и возникает стройное объяснение, которое я ни у кого не читал. Север - место, где в древности было много каналов. Поэтому вода. На западе намывали золото, поэтому металл. На юге тепло, поэтому огонь. Восток - это восход солнца, а солнце прорастает из небес как дерево. А центр - это земля, потому что центр это Китай, а Китай стоит на земле... И вы знаете, когда они договорили эту последнюю фразу, то сами были страшно удивлены тому, как легко из истории и географии выстроилась логика объяснения элементов. 
Очень полезно читать культуру Древнего Востока восточным народам, они сразу вступают в диалог, возникает атмосфера дополнительности. Китайцы не сидят как немые или как пустые (как наши, то есть), они знают свою культуру, им есть что сказать в дополнение. С сегодняшнего дня стала еще ходить японистка. Скоро будем думать "за Японию".
 

Древнейшая формула причастия

Среди фрагментарно сохранившихся шумерских текстов есть один очень странный гимн, который никто до сих пор не решился как-либо объяснить. Он содержит 40 строк и, судя по колофону, посвящен Инанне, героизм которой прославляет певец. Текст датируется началом Старовавилонского периода и упоминается в каталоге из библиотеки г. Ниппура. А хранится он в Филадельфии.
Просто перескажу его начало. Некое существо по имени Гудам (gud-am3 "бык он есть") именем Инанны вторгается в кладовые Урука и разрешает народу разворовывать пивные и винные погреба храма. Бронзовые сосуды наполняются вином и пивом, после чего Гудам кормит жителей Урука нутовой мукой (нут - это турецкий горох) и "рыбой, как финиками". Возбужденный алкоголем народ вооружается и идет за Гудамом, круша все на своем пути. Но тут дорогу этой процессии мародеров преграждает певец Инанны по имени Лугальгабагаль (lugal-gaba-gal2 "царь-соперник"), который начинает бряцать по струнам и поет (перевожу буквально):

 
 10 i3-gu7-a-zu i3-gu7-a-zu
 11 ninda nu-e-gu7 uzu-zu-um  i3-gu7
 12 i3-nag-a-zu i3-nag-a-zu
 13 kash nu-e-nag ush2-zu-um  i3-nag
      То, что ты ел, то, что ты ел -  
      Хлеб ты не ел, (а) мясо твое ты ел,
      То, что ты пил, то, что ты пил -
      Не пиво ты пил, (а) кровь твою ты пил.

Насколько можно судить по обрывкам строк, Гудам со своими парнями громил улицы Урука, а потом стал крушить и ворота бога Ишкура. При нем было волшебное оружие Шарур (каким владеет Нинурта в новогоднем шумерском мифе о битве с Асагом), и от него погибли многие добропорядочные граждане города. Молодой рыбак остановил Гудама, ударив его двойным топором. Гудам упал как подкошенный и взмолился Инанне (именем которой, заметим, он все это творил): "Богиня, пощади мою жизнь! Я подарю тебе много чужеземных быков и овец!" Что ответила Инанна - мы точно не знаем из-за лакуны в конце текста, но сохранившиеся знаки позволяют понять, что она говорит о получении ею скота из каких-то иных источников, и подобные дары от Гудама ей не нужны.
Теперь обратимся к переведенной формуле. Нет сомнения в том, что она напоминает христианскую формулу причастия. Но смысл ее совершенно иной. Певец предупреждает Гудама, что, беззаконно раздавая черни пиво, хлебы и рыбу и разделяя с нею трапезу, предводитель мародеров тем самым губит самого себя, выпивая собственную кровь по капле вместе с ворованным пивом. Следовательно, в его поведении заключена и его будущая гибель. Конец текста подтверждает эту идею: Гудам гибнет от руки рыбака Инанны, и богиня не спешит отозваться на его просьбу о сохранении жизни.
Таким образом, мы получаем формулу причастия в составе иной системы ценностей, нежели мы видели в христианстве. Раздача простолюдинам еды от имени богини действительно означает самопожертвование, но, поскольку эта благотворительность обязательно связана с отпадением от закона, ее инициатор карается смертью. Даже пославшая его богиня не спешит оказаться на его стороне. 

Ассирийские крылья стрекоз

Asiatica: Труды по философии и культурам Востока. СПбГУ, 2008. С. 30-40. Вышло, теперь выкладываю.

“Ассирийские крылья стрекоз”: поэтика и культурология образа[1]

 

Предметом этой статьи будет поэтический образ, имеющий основание в культурологической конструкции. Образ этот родился на стыке национальной традиции, конфессиональной догматики и хорошо усвоенных поэтических уроков. Но окончательное его оформление произошло в высоких сферах историософии.

В 1922 г. О.Э.Мандельштам создал следующие строки:

 

Ветер нам утешенье принес,

И в лазури почуяли мы

Ассирийские крылья стрекоз,

Переборы коленчатой тьмы.

 

И военной грозой потемнел

Нижний слой помраченных небес,

Шестируких летающих тел

Слюдяной перепончатый лес.

 

Есть в лазури слепой уголок,

И в блаженные полдни всегда,

Как сгустившийся ночи намек,

Роковая трепещет звезда,

 

И, с трудом пробираясь вперед,

В чешуе искалеченных крыл,

Под высокую руку берет

Побежденную твердь Азраил.

 

(Мандельштам, 1995, N 120).

 

Максимально сложный и метафорически насыщенный вариант интерпретации находим у А.Пурина, который в работе “Краткий курс лирической энтомологии” пишет: “Наряду с пустынническим медом у Мандельштама появляются и сопутствующие акриды - всяческая архаическая саранча, летящая из "отдаленных монументальных культур" надвигающегося исторического материка, из грядущей Ассирии… Стрекозы, оказывается, ужасают своей телесностью. Они шестирукие, а не шестикрылые. Они схожи с божествами несредиземной, глубинной Азии, где угрожающе-геометрические крылья даны четверолапым и когтистым хищникам. Мандельштамовские и хлебниковские стрекозы и прямокрылые (цикады, кузнечики, саранча) суть предчувствие тоталитарного исторического междуречья, с его шумеро-вавилонской символикой и умилением перед научно-технической мощью: тушинскими лазурными аэроиероглифами и прыгучестью автоматического оружия. Тут - в поэтике Мандельштама - модерн отвердевает в конструктивизм, пластика становится плоскостным проектированием. Он-то еще пишет, что "цитата не выписка, а цикада", но завтра скажут, что цикада - цитатник, что стрекоза - самолет, что "нам разум дал стальные руки - крылья, а вместо сердца - пламенный мотор" (Пурин, 1996, 88). Автор рассматривает мандельштамовских стрекоз одновременно как библейскую саранчу, уничтожающую посевы, как идолы языческих божеств “глубинной Азии” и как образ военных самолетов.

Обратимся теперь к академической филологии. Комментаторы собрания стихотворений Мандельштама М.Л.Гаспаров и А.Г.Мец сопоставляют отдельные строки этого стихотворения с похожими на них произведениями А.А.Блока. Так, первые две строки первой строфы и первая строка третьей сравниваются со строками “Ветер принес издалека / Песни весенней намек, / Где-то светло и глубоко / Неба открылся клочок. / В этой бездонной лазури, / В сумерках близкой весны / Плакали зимние бури, / Реяли звездные сны”. Третья строка первой строфы, по мнению комментаторов, может быть связана с блоковскими строками “Что-то древнее есть в повороте / Мертвых крыльев, подогнутых вниз”, где речь идет об аэропланах. Упоминается также “тень люциферова крыла” из поэмы “Возмездие”. Общий вывод таков: “В сюжете отразились канун и начало первой мировой войны” (Мандельштам, 1995, 565).

В комментарии к стихотворению А.А.Ахматовой “Рахиль” Т.В.Игошева приводит в качестве параллели к образу Ангела Смерти цитированные выше стихи Мандельштама и более раннее стихотворение А.А.Блока (Игошева, 2000):

 

Голоса поют, взывает вьюга,

Страшен мне уют…

Даже за плечом твоим, подруга,

Чьи-то очи стерегут!

 

За твоими тихими плечами

Слышу трепет крыл…

Бьет в меня светящими очами

Ангел бури – Азраил!

(1913)

 

Эти стихи можно рассматривать как непосредственный прообраз мандельштамовских: есть и крылья, и Азраил (названный здесь ангелом не смерти, но бури). Оба поэта пишут о некоей надвигающейся буре, катастрофе, о шелесте (трепете) крыл Ангела Смерти[2]. Но у Блока эта буря еще не проявлена, поэт только ощущает ее приближение. У Мандельштама через девять лет все вполне конкретно.

Блоковское влияние не может быть отрицаемо, и ассоциации с первой мировой войной вполне естественны, но такое объяснение стихотворения не может быть принято как окончательное. Дело в том, что у Блока речь идет о весне, о мертвых крыльях аэропланов, а у Мандельштама – о наступающей тьме и о живых, образующих эту тьму крыльях стрекоз. Тем не менее, Блока и Мандельштама сближают некие общекультурные ассоциации, о которых речь пойдет далее. Ассоциации эти – библейские, и каждая строка стихотворения Мандельштама может быть расшифрована исходя из двух разнозаветных фрагментов.

 

Текстуальный комментарий

 

Ветер нам утешенье принес … коленчатой тьмы – Исх. 10: 10-17. Фараон запрещает евреям выходить из Египта вместе с детьми. В ответ Господь насылает на землю Египетскую саранчу: “Настало утро, и восточный ветер нанес саранчу. И напала саранча на всю землю Египетскую и легла по всей стране Египетской в великом множестве: прежде не бывало такой саранчи, и после сего не будет такой <…> Фараон призвал Моисея и Аарона и сказал: “Согрешил я пред Господом, Богом вашим, и пред вами; теперь простите грех мой еще раз и помолитесь Господу, Богу вашему, чтобы Он только отвратил от меня смерть”. Также см. Исх. 10: 21-22 (тьма египетская). Отражение этого сюжета см. Откр. 9: 1-6: выход на землю саранчи, которая причиняет вред только людям.

И военной грозой … трепещет звезда – также Откр. 9: 1-4: “Пятый Ангел вострубил, и я увидел звезду, падшую с неба на землю, и дан был ей ключ от кладязя бездны. Она отворила кладязь бездны, и вышел дым из кладязя, как дым из большой печи, и помрачилось солнце и воздух от дыма из кладязя. И из дыма вышла саранча на землю, и дана была ей власть, которую имеют земные скорпионы”. И военной грозой потемнел – Откр. 9: 7: “По виду своему саранча была подобна коням, приготовленным на войну”. Шестируких летающих тел – серафимы в Ис. 6: 2-3: “У каждого из них по шести крыл; двумя закрывал каждый лицо свое, и двумя закрывал ноги свои, двумя летал…”. Слюдяной перепончатый лес – Откр. 9: 9: “На ней были брони, как бы брони железные, а шум от крыльев ее – как стук от колесниц, когда множество коней бежит на войну”.

И, с трудом пробираясь вперед… Азраил – Откр. 9: 11: “Царем над собою она (саранча – В.Е.) имела ангела бездны; имя ему по-еврейски Аваддон, а по-гречески Аполлион” (“погубитель”). Азраил – ангел смерти в исламе. Он огромен, многорук и многокрыл, у него четыре лица, а тело состоит из глаз и языков, соответствующих числу живущих. Он отделяет душу человека от его тела (МНМ 1, 488). В русскую литературу Азраил пришел из одноименной поэмы М.Ю.Лермонтова.

 

Буквальный смысл стихотворения довольно сложен. Сопоставляются фрагменты ветхозаветной Книги Исход и новозаветного Откровения Иоанна Богослова. Ветер приносит утешенье евреям, которых фараон после нашествия саранчи готов отпустить из Египта вместе с детьми. Далее описывается само нашествие, в котором саранча сопоставляется с серафимами, исполняющими работу Божью. Во главе этого справедливого воинства стоит ангел смерти, готовый прекратить существование земной тверди. Что касается звезды, то в Откровении она является причиной нашествия саранчи, а у Мандельштама представлена вестницей грядущей ночи посреди ясного неба. Общая идея стихотворения – обретение свободы через войну. Но что означает эпитет “Ассирийские крылья стрекоз? Для того чтобы выяснить это, нужно провести специальное исследование. 

Во вступительной статье к первому изданию переводов ассириолога В.К.Шилейко Вяч.Вс.Иванов пишет: “…роль В.К.Шилейко и как поэта, и как ученого-переводчика в русской поэзии начальных десятилетий века теперь оказывается заметной. Для тех, кто не сразу готов в это (как и в другие самоочевидные истины, обычно вызывающие споры) поверить, можно было бы начать приводить явные совпадения отдельных строк хорошо знавших его известных поэтов со строками переводов или статей Шилейко (через него вавилонская генеалогия обнаружится и у кажущейся загадочной мандельштамовской строки “Ассирийские крылья стрекоз”)” (Иванов, 1987, 143). По мнению исследователя, “ассирийские крылья стрекоз” – образ, навеянный разговорами с ассириологом Шилейко.

Попробуем проверить эту гипотезу. На ассирийских рельефах стрекозы не изображались, зато изображались крылатые духи-хранители царя, называвшиеся шеду и ламассу, а также крылатые человекообразные существа с головами грифов, именовавшиеся карибу или курибу (евр. керувим, ц.-слав. херувимы)[3]. Крылья их, как и строение всего тела, тяжелы и массивны. Мандельштам мог видеть ассирийские изображения крылатых существ как на альбомных репродукциях, так и в музее во время учебы в Германии. В частности, репродукции ему мог показать и Шилейко. Тот же Шилейко мог рассказать о карибу-херувимах и вызвать ассоциацию “херувимы-серафимы”, что вполне возможно при наличии образа “шестируких летающих тел” (ср. с шестикрылостью серафимов)[4]. Однако для идеи стихотворения такой простой ответ ничего не дает.

За поэтическим образом стихотворения “Ветер нам утешенье принес…” стоит развернутая историософская идея. Она выражена в двух статьях О.Э.Мандельштама: “Девятнадцатый век” (1922), “Гуманизм и современность” (1923). Статья “Девятнадцатый век” начинается с бодлеровского образа:

 

“К девятнадцатому веку применимы слова Бодлера об альбатросе: “Шатром гигантских крыл он пригнетен к земле”. Начало столетия еще пробовало бороться с тягой земли, судорожными прыжками, мешковатыми и грузными полуполетами, конец столетия покоился уже неподвижно, прикрытый огромной палаткой непомерных крыл… Гигантские крылья девятнадцатого века – это его познавательные силы… Как огромный, циклопический глаз – познавательная способность девятнадцатого века обращена в прошлое и в будущее. Ничего, кроме зрения, пустого и хищного, с одинаковой жадностью пожирающего любой предмет, любую эпоху”.

(Мандельштам, 1989, 251)

 

Заканчивается она прямым цитированием первой строфы рассматриваемого нами стихотворения, и цитированию этому предшествуют такие слова:

 

“…наше столетие начинается под знаком величественной нетерпимости, исключительности и сознательного непониманья других миров. В жилах нашего столетия течет тяжелая кровь чрезвычайно отдаленных монументальных культур, быть может, египетской и ассирийской:

 

Ветер нам утешенье принес,

И в лазури почуяли мы

Ассирийские крылья стрекоз,

Переборы коленчатой тьмы”

(Мандельштам, 1989, 257).

 

В статье “Гуманизм и современность” этот же комплекс образов и идей выражен более отчетливо:

 

“Ассирийские пленники копошатся, как цыплята, под ногами огромного царя, воины, олицетворяющие враждебную человеку мощь государства, длинными копьями убивают связанных пигмеев, и египтяне и египетские строители обращаются с человеческой массой, как с материалом, которого должно хватить, который должен быть доставлен в любом количестве…Все чувствуют монументальность форм надвигающейся социальной архитектуры. Еще не видно горы, но она уже отбрасывает на нас свою тень, и, отвыкшие от монументальных форм общественной жизни, приученные к государственно-правовой плоскости девятнадцатого века, мы движемся в этой тени со страхом и недоумением, не зная, что это – крыло надвигающейся ночи или тень родного города, куда мы должны вступить…Если подлинно гуманистическое оправдание не ляжет в основу грядущей социальной архитектуры, она раздавит человечество, как Ассирия и Вавилон”

(Мандельштам, 1989, 257, 259).

 

Итак, теперь можно составить реестр всех метаморфоз слова “крылья” в контексте процитированных статей Мандельштама:

Гигантские крылья альбатроса, которыми он пригнетен к земле (невозможность взлета);

Гигантские крылья девятнадцатого века – его познавательные силы (то же самое);

Ассирийские крылья стрекоз в лазури (монументальная культура прошлого в будущем);

Крыло надвигающейся ночи (она же – тень родного города) – образ грядущей социальной архитектуры, которая может раздавить человечество как Ассирия и Вавилон.

Нельзя упустить и совершенно очевидную ассоциацию хищного, пустого и всепожирающего глаза с саранчой.

Теперь мы, наконец, можем получить истинное, т.е. объемное, понимание мандельштамовского образа. Цепочка протягивается так:

 

Крылья саранчи - шестикрылые серафимы и крылатый ангел смерти Азраил – крылья ассирийских курибу - крылья надвигающейся ночи тоталитарного общества, напоминающего Ассирию и Вавилон.

 

В контексте этой цепочки слово “стрекозы” явно лишнее, поскольку изначально речь идет о саранче. Можно найти этому два объяснения: а) на ассирийских рельефах курибу напоминают именно стрекоз, а не саранчу; б) где-то на заднем плане мог существовать блоковский подтекст самолетов (а они тогда напоминали именно стрекоз).

Вернемся к исходной гипотезе Вяч.Вс.Иванова и зададимся вопросом: что в мандельштамовском образе Ассирии специфически научного, что могло быть навеяно беседами со специалистом-ассириологом? Ответ: ничего, кроме ассирийского рельефного образа крыльев, который мог быть увиден где угодно. Напротив, мандельштамовский образ совершенно совпадает с ветхозаветным, т.е., с тем, как относились к Ассирии и Вавилону переселенные туда евреи. Для них эти общества Месопотамии были олицетворением идолопоклонства, порока и всевозможных злодеяний, за которые их должен покарать Господь[5]. Однако следует сделать оговорку: Мандельштам выбирает в качестве оппозиции не Израиль и Ассирию, а рационализм Европы и “иррациональный корень надвигающейся эпохи”, ассирийской по своей социальной архитектуре. Его отношение к этому “иррациональному корню” двояко. С одной стороны, он чувствует антигуманность будущего общества. С другой стороны, он оправдывает эту антигуманность требованиями самой истории:

 

“Монументальность надвигающейся социальной архитектуры обусловлена ее призванием организовать мировое хозяйство на принципе всемирной домашности на потребу человеку, расширяя круг его домашней свободы до пределов всемирных, раздувая пламя его индивидуального очага до размеров пламени вселенского. Грядущее холодно и страшно для тех, кто этого не понимает, но внутреннее тепло грядущего, тепло целесообразности, хозяйственности и телеологии так же ясно для современного гуманиста, как жар накаленной печки сегодняшнего дня”

(Мандельштам, 1989, 259).

 

Итак, Ассирия и Вавилон (равно как и Египет) были для Мандельштама образами антигуманного тоталитарного государства. А что думал о Вавилоне В.К.Шилейко? В статье “Вавилония” он писал:

 

“Высокое этическое понимание Мардука, как отца-хранителя вселенной и царя всех людей, снисходящего ко всякому греху, как к проступку по ошибке, весьма возвышенно. Эта этическая высота вообще характерна для вавилонской религии. Никогда древний мир, кроме разве евреев в их лучших книгах (Исайя и некоторые псалмы), да “еретика из Яхет-Атона”, не поднимался до такого возвышенного понимания связи между божественным и человеческим, как вавилоняне… Вся жизнь человека рассматривалась как непрерывное общение с богом; Бог видит все, огорчается от каждого человеческого поступка, от каждой ошибки, и поэтому следует постоянно творить лишь угодное Богу”

(Шилейко, 1912, 217)[6].

 

Мы видим, что Шилейко, напротив, превозносит именно человечность вавилонской религии и откровенно сближает вавилонские религиозно-этические представления с библейскими. Он хорошо знает клинописные источники и не позволяет себе очаровываться библейским образом Вавилона и Ассирии как исчадий порока. Но такой взгляд – взгляд специалиста – совершенно отсутствует в статьях и стихотворении Мандельштама. Следовательно, с гипотезой Вяч.Вс.Иванова нельзя согласиться: “ассирийские крылья стрекоз” – концепт самого Мандельштама, никак не связанный с кругом чтения его собеседника Шилейко, хотя и навеянный образами крылатых существ с ассирийских рельефов.

М.Л.Гаспаров писал, что понимание стихотворения делает возможным его пересказ. Теперь можно пересказать исходное стихотворение Мандельштама. На лазурь неба надвигаются тяжелые крылья стрекоз, накрывающие небо как тень или как гора; в нижнем небе война, там летают шестирукие существа, похожие на шестикрылых серафимов и на самолеты (корпус из слюды); из дыры в лазури в полдень смотрит на мир роковая звезда, грозящая ночью; скоро ангел смерти Азраил, продирающийся сквозь ряды бойцов, возьмет побежденную земную твердь в свои руки. За этим образом космической войны стоит идея новой социальной архитектуры, тяжелой и домашней, как Ассирия и Вавилон, родившейся в битве иррационального двадцатого века с рациональным девятнадцатым.



[1]Статья была прочитана и одобрена д.ф.н. О.А.Лекмановым и А.Г.Мецем.

[2]Впервые это замечено в Левин, 1979: 196.

[3]От аккад. karābu “молить(ся), благословлять”. Сохранилось описание одного из таких курибу в клинописных текстах, хранящихся в Британском музее: «У него на голове рог быка; воло[сы ниспадают от его рогов] до спины; лицом он человек; щеки [....]; у него есть крылья; его передние ноги [—]; телом он лев; у его четырех ног...» (CT XVII, 2, 4; CAD, K, 559). Хорошо известна связь библейских ангелов и херувимов с ветрами и огнем (МНМ 1, 77).

[4]Древневавилонская параллель к образу серафима – шестикрылый демон, в каждой руке держащий по змее (изображение на рельефе из Телль-Халафа; МНМ 2, 427). Можно только догадываться, видел ли это изображение Мандельштам.

[5]Например, Ис. 14: 22-25; Иер. 2: 18-19; Наум 1: 14. См. также ИДВ 3, 394.

[6]Шилейко писал эту статью именно в годы тесного общения с Мандельштамом (1913-1917 гг; акмеизм и “Бродячая собака”). В начале 1920-х годов, когда было создано это стихотворение, Шилейко преподавал в Петроградском университете, а Мандельштам жил в Москве. Их последующие встречи всегда были случайны и коротки. Мандельштам писал жене: “…Принял Шилейкино приглашение пить портер в пивной <…> и слушал мудрые его речи <…> Я живучий, говорил я, а он сказал: да, на свою беду…” (17.02.1926; цит. по ПП, 29). См. также письмо Шилейко жене от 16.03.1928 г: “Вчера днем меня на улице окликнул Мандельштам, куда-то спешивший на извозчике. Так странно было с ним беседовать, - как будто мы на асфоделевых лугах сошлись… Он еще больше меня приклонился долу, и говорили-то мы о мертвецах”; ПЛ, 215).