October 16th, 2008

Думаю о Пастернаке (скоро 50 лет со дня этого Нечто)

По истечении двадцати с лишним лет своего сознательного читательского стажа я, наконец, могу сформулировать для себя суть того метафизического события, которое состоялось 31 октября 1958 года в Союзе писателей.

1. Читая тексты Пастернака, датированные 1946-1953 годами, отчетливо понимаешь, что он был болен манией величия. У этой мании множественные корни. С одной стороны - маниакальное желание стать Толстым и создать свой эпос типа "Войны и мира". Толстой постоянно, с раннего детства был его кумиром. И толстовское учительство, и толстовское писательство не давали покоя Пастернаку. Но написав стихи к роману и роман, он, сам того не подозревая, стал в русской литературе не новым Толстым, а новым Гоголем эпохи "Выбранных мест...", воспроизведя идеи Фомы Опискина. Вера понадобилась ему не для смирения, а для ВОЗВЫШЕНИЯ над людьми. И любовь была нужна для демонстрации своей исключительности. И история - для научения истории всех остальных людей через свой, возвышенный и исключительный опыт. С другой стороны - сатанинско-ницшеанская суть музыки Скрябина и образ Скрябина-сверхчеловека, пронесенный через всю жизнь. В результате - основная ересь, уже видная в стихотворении 1946 года "Гамлет": Христос - это Гамлет, а Гамлет - это я. Христос отомстил - и я отомщу, Христос будет судить -и вы все предстанете перед моим судом. Силлогизм: Христос - это я. 

2. Собрание, осудившее Пастернака, состояло из людей разной степени литературной одаренности, но все они без исключения пали как творческие личности после осуждения поэта. Тут дело в том, что Пастернак был достоин осуждения, но - не их осуждения, поскольку никто не был вровень, а стоявший рядом Заболоцкий был предусмотрительно устранен провидением.  Собравшиеся не поняли, что Пастернак уже осужден. Им не дано было этого понять и услышать. Осознала одна только Ахматова, находившаяся вдалеке. Она поняла, что суд над Пастернаком уже всецело дело Божье, поскольку он замахнулся на то, что поверх голов. Об этом свидетельствует категорический ее отказ признать роман православным.

3. Метафизика как таковая вот в чем. Процесс 1958 года был повторением письма Белинского к Гоголю, и с теми же последствиями для критикующих. Гоголь заблуждается, считая себя Учителем и замахиваясь на статус Самого, но горе тому из живущих, кто Гоголя при этом осудит. Гоголь неправ перед Богом, но прав перед людьми, напоминая им о Боге. И в этой правоте он смешон, юродив, нелеп, косноязычен, нравственно небезупречен. А люди, смеясь, задумываются, негодуя, вспоминают, проклиная, закрепляют имя неправого в потомстве. Прав ли Белинский в своем отношении к "Выбранным местам"? Литературно-поверхностно, социально-поверхностно - конечно, прав, каждый довод его бьет точно в цель. Прав ли Гоголь в "Выбранных местах"? Многажды неправ. Но это не дело Белинского и не дело Гоголя. Тут уже момент, когда Гоголь себе не принадлежит. С Пастернаком точно так же. Все алогично, косноязычно, нелепо. Но попробуй ЭТО осуди - в три счета себя потеряешь. Какая-то здесь тайна, и дальше этого осознания моя мысль пока не продвигается.
 

Об одном из критериев университетского прогресса

Хотя бы один критерий. Он вот какой.

1. В науке есть две области, которые я освоил совершенно, зная и все тексты в оригинале, и всю литературу о них на всех языках. У меня здесь есть конкретные открытия. Спецкурсы по этим областям никого не интересуют.
В науке есть несколько областей, которые я освоил очень полно, но несовершенно. Я знаю многие тексты в оригинале, но не все. Я знаю основную литературу на всех языках, но не знаю всей дополнительной начиная с XVII века на всех языках (начиная с латыни). Исследований в этих областях я не провожу. По ним читаю и лекции, и спецкурсы, но и они чаще всего не ко двору.
В науке есть множество областей, которые я знаю только по учебникам на русском языке. То есть, я знаю их поверхностно. Но именно их-то чаще всего мне и приходилось преподавать.

2. По двум первым областям я могу готовить лучших в мире специалистов. По нескольким другим тоже могу готовить специалистов, но местного уровня. По всем остальным - извините.

3. Что происходит в университете? Преподаватели читают курсы по чужим учебникам или пишут свои, списывая с чужих учебников, не проводя конкретных исследований, не читая ничего в оригинале и не зная всей литературы по вопросу. Кого они могут подготовить хотя бы на местном уровне? И в связи с этим вопрос: какова эффективность моего преподавания для развития науки, если большую часть жизни приходилось читать именно то, что знал только по учебникам?

4. Университет прогрессирует тогда, когда бОльшая часть преподавателей читает лекции по материалам собственных исследований, демонстрируя примеры своих находок и открытий, критикуя и анализируя предшественников во всех странах и веках, и тем самым придавая студентам импульс к собственным занятиям наукой. Спецкурсы по хорошо понятым частностям не должны отвергаться, потому что именно эти частности служат лучшей демонстрацией успешности научной методологии в познании мира. Общие лекции должны служить введением в эти частности, а лучше всего - их теоретическим обобщением.

Другое дело - как поднять количество и уровень самостоятельных университетских исследований? Или хотя бы - как убедить начальство в необходимости сложных спецкурсов по далеким от "жизни" проблемам? Раньше это было само собой: если университет - значит, в нем преподается все сложное. Упрощение было предметом подозрений: не идут ли на уступки студентам? Теперь же хотят приблизить университет к жизни, не понимая, что наука это не жизнь. По мне, так это гораздо лучше.
А если серьезно, то научная специализация и глубина обобщения прямо связаны с необходимостью в чем-то изменить жизнь. Если доминирует традиционализм - стоит и научное мышление. Парадокс в том, что и сама мысль о традиции не должна быть традиционной, если ученый хочет глубоко осмыслить свой предмет.
Вывод банален и прост: университет развивается только в эпохи общественной эволюции, когда каждый хочет понять сам и сказать от себя.