August 16th, 2008

Дилемма

Украинская дилемма Ющенко-Янукович – тяжкое испытание для русского человека. Если ты мысленно за Ющенко – ты за прогрессивную западную демократию, желающую развалить славянский мир. Если за Януковича – ты за убогую азиатскую власть, желающую сохранить Россию. Что делать? Вспомнить начало Великой Отечественной. Тот, кто хотел прихода цивилизации и возвращения своей земли – уходил в полицаи и вредил Родине. Кто был темен, простосердечен, отдал последнее в колхоз и не хотел цивилизации – Родину спас и в жизни своей победил. Опять идет это испытание – и опять, если не хочешь быть шкурой, нужно стоять за Родину. А чтобы не стать рабом – хранить в себе память о сладкой западной демократии, быть ее агентом в диком русском мире. Но бороться - за этот мир, а не против него. Просвещать его, но не изменять ему.

Реестр “побед” русского западничества хорошо известен: за Борисом - Лжедмитрий и поляки, за Петром – немецкое засилье и бироновщина, за первым Александром – масоны и декабристы, за вторым Александром – террористы и все, что потом, за Горбачевым – все, что теперь. У славянофилов побед нет и поражений тоже нет, потому что их идеи – чистый идеализм и мифология. А власть в России всегда хотела только саму себя и ни с кем не считалась. То есть, дилемма всегда одна (она же альтернатива): власть или западники. Западники пытаются развалить страну, власть после каждой такой попытки притесняет западников и кажет всему населению кузькину мать. Третьего, видимо, не дано.

 

Забыли о Куприне

 

Забыли о Куприне. Совершенно забыли. После Чехова почему-то поставлен Бунин – озлобленный обыватель, не слышавший дивной музыки, открывшейся Блоку (если за что-то и не любить Бунина – так именно за отношение к Блоку). Потом Булгаков, Платонов и т.д. Куприна как будто вовсе не было. Это показательно. Он один в русской литературе был певцом деятельного добра, он один верил, что все небезнадежно и может быть хорошо. Но для того, чтобы было хорошо, нужно тяжко потрудиться, проявить смекалку, фантазию, изобретательность. Папа спасает смертельно больную дочь визитом в квартиру слона, циркаченок Сергей вызволяет из плена любимого четвероногого друга, Пирогов помогает Мерцалову спасти семью от нищеты, а себя от петли, священник вместо анафемы возглашает здравицу отлученному Толстому, даже несчастный Желтков жертвой своей спасает и честь, и любовь двоих людей. Куприн победителен, но не наивен, он понимает, что добро и красота требуют не просто усилий, но серьезной работы, что в служении добру задействован весь человек и что только при этом условии добро побеждает. Именно поэтому он сейчас оказался не нужен. Ведь куда проще говорить, что ничего не получится, что вишневый сад вырубят с корнем, а сестрам нужно ехать умирать в Москву. Это не говоря уже о Бунине, которому все плохо и который готов прятаться от действительности под подол любой дамы света и полусвета. Куприн слишком мужчина, слишком нормален (не мистик и не материалист), слишком патриот. В чертах его лица и “святое знамя”, и “ханской сабли сталь”, и “степная кобылица”. Вся Русь – ханская и царская – сошлась в нем. Думаю, что именно он и есть та палочка-выручалочка русской литературы, которая способна вывести умы и души на дорогу жизни. Лермонтов, Гоголь, Щедрин, Чехов, Бунин и иже с ними зовут только умирать. Достоевский тащит кланяться кресту, Булгаков – князю мира сего, Толстой юродствует Руссо ради. Пушкин верит в силы, идущие из прошлого. И только Куприн верит в современного человека (при этом не разлучая его с Богом), только он исповедует чистый и неподдельный гуманизм.       

О бессмертии

О посмертной жизни думаю как о высшей истине и в то же время с ужасом. Если только представить себе, что после смерти мы опять попадаем в какое-то пространство, начинаем там томиться вдали от близких, не имеем возможности связаться с живущими, летаем по кем-то предзаданным воздушным путям, и опять страдание, и опять суета – если только представить все это, то не хочется никакого бессмертия, и все эти упования на лучшую жизнь превращаются в понимание, что за гробом-то жизнь может быть хуже нынешней. То ли дело старое спокойное небытие: помер – и нет тебя, ни для кого нет, ни для тебя, ни для мира. Небытие покажется уютным в сравнении с бездной вечной жизни, в которой томиться и страдать без конца. Если уж родился – терпи. И непонятно – то ли жизнь в бесконечных формах здесь, то ли вечная жизнь в мире духов там, то ли вообще до Страшного суда у Христа за пазухой. Одно понятно – ничего отрадного в загробном бессмертии нет, если только иметь достаточное воображение и здравый смысл. Долголетие и вечная молодость гораздо лучше. То есть, лучше такой вариант долголетия, когда периодически заменяются различные детали организма, а целое при этом не страдает. Тогда и человек, и его близкие будут способны прожить и два, и три столетия. Но возникает вопрос: а что они будут делать? Если в человеке запаса на одну жизненную программу, где найдет он следующую? Где достанет новую духовную сущность? Вот этот-то вопрос – самый главный. Будет бессмертное тело, а как же быть с бессмертной душой, куда ее девать и на что заменить? Похоже, что в наших мечтаниях и расчетах мы опять не знаем чего-то такого, что знает только Бог. И смерти этим не победить. И Бог говорит нам: “Ну что ж… Я и подождать могу. Хоть триста, хоть тысячу триста лет. Все равно придете ко Мне, а там уж будет Моя воля”.

 

Письмо о гуманизме-2

 Христианство призывает любить человека, но это позиция врача, доступная далеко не всем. Врач исцеляет телесные болезни, поэтому не все ли ему равно, какая душа и какие мысли скрываются за страдающим телом. Для него только это тело и имеет значение. Оно существует для врача либо как живое, либо как мертвое. И в христианстве соматизм любви на первом месте: церковь есть Тело Христово, Христос страдал телесно, все люди суть твари божии, и поэтому обладают общей телесностью. Но отойди чуть дальше от врача - и любви уже нет. Любит ли священник человека? Нет, он любит только единоверца или того иноверца, который пожелал перейти в его веру. Любит ли ремесленник человека? Да, но только как клиента своих товаров и услуг. Отойдя от кассы, данный конкретный человек перестает его занимать. Любит ли крестьянин человека? Нет, он чувствует в нем претендента на свою землю, завистника своего богатства, потенциального разорителя с трудом обретенного места. Любит ли воин человека? Любит, но лишь заколотым и насаженным на вертел. Значит, человека как такового могут любить только врач и христианин, последнему это заповедано и с уменьшением веры в нем ослабевает.
 Гуманизм исходит из того, что человек должен хорошо относиться к человеку. Если античный гуманизм призывал свободного человека хорошо относиться к другому свободному, а рабы в виду не имелись, то гуманизм возрожденческий утвердил всеобщее хорошее отношение людей. Но если мы рассмотрим это всеобщее хорошее отношение в историческом контексте, то выяснится, что Возрождение допускает все виды извращенных отношений, вплоть до самых преступных с христианской точки зрения, и притом это отношения только между людьми одного сословия. Нечего и говорить, что ремесленник-горожанин не мог быть в равном общении с крестьянином, и оба они слова не могли молвить против духовенства. То есть, гуманизм прошлого предусматривал сословную и культурную связь между людьми, живущими в одном городе. Крайне важно отметить, что, в какой бы далекий океанский поход не отправлялись люди Возрождения, они точно знали, что вернутся именно в тот город, из которого прибыли. Если же они захотят переехать в другой город, то именно с ним будут связаны своей деятельностью на протяжении как минимум нескольких лет.
Современная ситуация кардинально иная. Рядом с нами селятся люди, плохо говорящие на нашем языке, не связанные с нами культурным или сословным единством, не считающие данное место пунктом постоянного проживания и не желающие дать ничего тому месту, которое временно их приютило. Сами они не намерены к нам как-либо относиться, мы для них просто транзитный пункт, временное убежище. Нашим словам они не внемлют, а свои держат при себе (впрочем, они вряд ли имеют их). Это касается не только мигрантов, но и наших соседей по лестничной клетке, с которыми мы не имеем порой ничего общего, кроме нескольких общих фраз на родном языке. Принципиально важно то, что мы не составляем никакой единой общности: мы не община, не единоверцы, не люди одного сословия, не люди одной субкультуры, не граждане одного государства или города (поскольку за нас правят власти). Мы просто временный коллектив, случайно поселившийся в одном месте с целью извлечения прибыли для себя, но не для всех. В этой ситуации возникает вопрос о каком-то новом типе отношений между людьми, потому что критерии старого доброго гуманизма больше не работают и на социальном, и на конфессиональном, и на геополитическом уровне. Непонятно, чему учатся дети разных национальностей, которые ходят в одну школу. У них заведомо нет общих ценностей, их объединяет только сумма рациональных знаний и навыков, но их никто не учит, как следует относиться к соседу по парте и какие общие интересы у них могут быть. Могут сказать, что эти дети живут уже в светском обществе. Да, но традиции у них разные, значит, они приобщаются к различным религиозным мировоззрениям, что впоследствии не замедлит сказаться и на их отношении к главным вопросам жизни. И здесь они разойдутся кардинально, если не думать уже сейчас о новом типе гуманизма.
Называющие себя космополитами скажут: они граждане планеты Земля, и в этом новый гуманизм. Не греет! Во-первых, на землян не собираются нападать марсиане, так что они не могут осознать себя как космопланетарную общность перед угрозой от иных подобных общностей. а именно это всегда и сплачивало людей. Во-вторых, представьте себе человека, который, как будто по воздуху, перелетает все границы, оказываясь то здесь, то там, то у моря в Испании, то у океана в Австралии, то во льдах Аляски, но при этом нигде, нигде не находит себе постоянного пристанища! И ходит он так по миру, и ездит, и летает, не знает никаких границ и ощущает только одно на свете - страшный космический холод и космическую пустоту в своей душе. Да это же Агасфер! Вот что такое космополитизм в логическом пределе. И что же тогда получается с гуманизмом? Неужто мы должны хорошо относиться к другому человеку, потому что он вместе с нами страдает на Земле? Тогда это буддизм с его постулатом жизни как страдания. Во всяком случае, планетарное сознание, когда-то такое заманчивое и перспективное, кажется теперь просто утешительным. Ведь это очень несладко - вот так всю свою жизнь мотаться по миру, и нигде не находить главного места, и ни в чем не ведать нравственной и духовной опоры, считая себя и свое ощущение мира всего лишь вариантами из множества возможных случаев бытия.