banshur69 (banshur69) wrote,
banshur69
banshur69

Category:

Странички из дневника. Памяти Эрика



13 ноября 2007 года ушел Эрик Курмангалиев. Скоро год. Его судьба удивительно напоминает судьбу Паганини. "Дорога без конца, дорога без начала и конца..." Одиночество. Ранняя смерть. Долгие поиски последнего приюта. 15 ноября отпевали в московской церкви, затем кремация - и полгода скитаний урны. 13 мая 2008 года - похороны в могилу солистки Большого театра Нечаевой. И ведь не было обвинений в контракте с дьяволом, не было церковного преследования, не было запрета на похороны. Просто равнодушие. Он нигде не работал, у него не было трудовой книжки, и за него некому было замолвить слово перед большими начальниками, далекими от гармонии. Он просто пел.
Уход Эрика - самая страшная потеря прошлого года. Умерших гениев было много, но все они до конца высказались в искусстве. Эрик только начинал новый этап своей жизни. В последние два года он был занят проектом по восстановлению забытых опер Моцарта и Россини. Его голос стал глубже и богаче. Он стал петь с солистами Большого театра. И вот - ушел на полуслове, не допев, не досказав всего...
Да не забудем мы никогда сказанного им, когда ему предложили приехать в Казахстан и получить из рук министра
звание заслуженного артиста страны:

“Разве не смешно звучит:

“Народный артист СССР” или “Народный артист США” или “Народный артист Англии”.

Это изобретение советской власти.
Я это ненавижу и отвергаю от себя.

Как бы я мог петь в священных кирхах, церквях и костелах с этой НАКЛЕЙКОЙ АНТИХРИСТИАНСТВА...”

Дневник от 17 ноября 2007 г.

Эрика Курмангалиева больше здесь нет… Год еще не кончился, но думаю, что это самая тяжелая, самая невосполнимая потеря 2007-го. Уход Эрика выбивает почву из-под ног всех людей, еще сопричастных Гармонии. Смерть Эрика сравнима только с потерей Рихтера и Шнитке. Первый был его учителем, второй – соавтором и другом. Теперь они втроем парят где-то там, на одной высоте, как парили при жизни, поднимая нас не только над бытом, над политикой, над нами самими, - над Историей со всеми ее проклятыми вопросами. Из какой эпохи Эрик? Какой национальности Эрик? На каком языке он говорит? Что он поет? Все эти вопросы одинаково бессмысленны. Лишь бы пел! Горький говорил о Шаляпине: “Если он просто будет петь “Господи помилуй”, то и тогда его будут слушать, затаив дыхание”. С Эриком так и было. Все слушали голос, никто не разбирал латинские и немецкие слова, никто не думал о том, что казах женским голосом поет католические и лютеранские литургии, что это несовременно… Слушали… нет, не голос даже, а ту силу, которая влекла этот голос, о которой Блок сказал: “И только высоко, у царских врат, причастный тайнам,…” Вот эту силу, вот это сошествие Духа созерцали и слышали мы на каждом его выступлении. А после концерта чувствовали: вот есть Доминго, Паваротти, Каррерас – и есть Эрик. Есть прекрасные контртенора в России и на Западе, - и есть Эрик. Они мастера, увенчанные лаврами, с миллионными тиражами дисков. А он – никто, просто поющее сердце. Как Валерий Агафонов. Но вся любовь – ему. Чувствовали – и старались не пропустить ни одного концерта, потому что любили и потому, что нигде не было его записей.

Эрика я впервые услышал в 89-м, в телепередаче “Музыкальный киоск”. С первых же звуков голоса было ясно… Что ясно? Талант? Гений? Нет, было ясно, что я готов слушать его всю жизнь, идти за ним куда угодно, доставать билеты, доставать записи, в ночной тишине ставить его кассету и в одиночестве предаваться высшему из возможных духовных наслаждений. Не медля ни минуты, я подключил к телевизору магнитофон и записал арию из оперы Генделя “Сирой”. В конце этого исполнения музыканты оркестра, не сговариваясь, стали дружно колотить смычками по пюпитрам в знак высшего восхищения солистом. Да и сам я был готов колотить чем угодно по чему угодно – так велик был мой восторг. Тогда же я узнал, что казахского мальчика приютил у себя Рихтер и направил на учебу к своей супруге Нине Дорлиак. Что до этой счастливой встречи Эрика долго пытались переучивать на более низкий мужской голос. Что до Эрика в России не было контртеноров (разумеется, они были, но в сталинское время исчезли).

С этого времени я стал постоянным слушателем и зрителем Эрика Курмангалиева. Сперва мне удавалось достать пластинки с его участием. Нет, это были не сольные диски, а исполнения кантат Баха и Шнитке, где партию альта пел Эрик. В начале 90-х он стал часто приезжать в Петербург и давать концерты в Капелле. Однако его роман с Капеллой к 94-му году закончился, и многие концерты стали отменяться. Когда я спросил, в чем дело, в кассе ответили, что Эрик слишком много берет за свои выступления, поэтому выгоднее с ним расстаться. Концерты переместились в Смольный собор. Туда мы с женой ходили в 1995-97 годах. Эрик пел Вивальди, Баха, Генделя, Перголези, Перселла, добаховских авторов XVII века. Никогда не забуду осень 1995-го, “Gloria” Вивальди. Он был весь в белом, голова запрокинута назад, и казалось, что от его фигуры исходит сияние. Голос шел точно в купол собора, настигая слушателей сверху, затем обегал круг и, обволакивая, сплетал нас в один светозвуковой клубок. Когда концерт закончился, поклонники (и мы в том числе) дождались Эрика у выхода и там, на достаточно холодном уже ветру, вручили ему цветы. Он легко подхватил тяжелую охапку, в которой были и наши синие ирисы, прижал к груди; его черные волосы колыхались на ветру, а сам он, весь в белом, улыбался ртом и глазами, был счастлив и был прекрасен.

В мае 1996-го я решил записать его голос со сцены. Это было в Малом зале Филармонии на спектакле “Орфей и Эвридика”. Я попросил у друга маленький магнитофончик с выносным микрофоном и спрятал его в карман. Когда спектакль начался, я вынул микрофон и записал оперу с начала до конца. Но вот ужас! Придя домой, я решил прослушать полученную запись и быстро убедился в полной катастрофе. Микрофон во время записи сполз со спинки предыдущего сидения, к которому он был прикреплен, и оказался внизу, под сиденьем, а я так увлекся оперой, что не заметил этого. В результате все голоса в записи были искажены вибрацией. Я воспринял это как кукиш свыше: вот тебе, никогда не делай подпольных записей!

Последний раз мы с женой видели Эрика весной 1998-го на сборном концерте в Большом зале Филармонии. Мы сидели на хорах прямо над сценой, и исполнители поворачивались к нам спиной (зато дирижера и органиста мы видели лицом к лицу). Эрик вышел в чем-то пурпурном. Он тогда был уже не Курмангалиев, а Салим-Меруэт, я усмехался, в этом имени было что-то цирковое. Но вот началась ария Сироя – и голос полетел по всем направлениям, стал каким-то стереофоническим, квадрофоническим, полифоническим, необъятным. Ясно было, что он живет наверху, но и сбоку, и сзади – всюду был голос Эрика. И самое главное – он был в нас. Голос негромкий, даже тихий на низах, острый вверху и обволакивающий все на своем пути, все вовлекающий в себя, всем становящийся и всему внимающий. Аплодисменты были такие же, как и всем. Пара букетов, которые он подхватил все с той же необычайной легкостью, с которой выпархивал на сцену, с которой пел и галантно кланялся публике. Да, когда он пел, на лице не было заметно труда, напряжения, только – устремленность, острая устремленность вверх, как у готического собора.

А потом Эрик исчез из моей жизни. Я слушал его записи, но мне некогда было ходить на его концерты. А потом и концерты куда-то пропали, с начала нынешнего века он редко приезжал в наш город. Наконец, в 2005-м я увидел его в фильме Хамдамова. Там хороши все, и даже Литвинова. Но Эрик! Как он изменился. Волосы стали реже, и он собирал их в пучок. Лицо стало каким-то рыхлым и женоподобным. А вот голос – даже лучше, чем в 90-х. Насыщенный, глубокий, много перестрадавший голос. Мне снова захотелось на его концерт…

Почему он умер? Да, знаю, печеночная кома. Но это только медицинский повод к смерти. Его раздавила тяжесть одиночества. Это одиночество из бытового постепенно превратилось в культурное и метафизическое. Не мужчина и не женщина, не казах, не немец и не русский, не заслуженный, не орденоносец, не лауреат – это еще можно пережить. Можно переезжать из страны в страну, петь в церквах под аккомпанемент органа, дарить людям счастье приобщения к Гармонии. А как быть, если кирхи стоят пустые, если веры нет, если в Гармонии никто не нуждается? Если нет тех стран и тех людей? Петь только за деньги? Петь, невзирая на душевную пустоту слушателей? Кем быть в наступающем мире Эрику Курмангалиеву? Ему не быть. Ему не быть – и миру уже не бывать таким, каким он был, когда нуждался в голосе Эрика.


 

Tags: Встречи
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 11 comments