Previous Entry Share Next Entry
Почему все-таки Добролюбов?
banshur69
Книга Алексея Вдовина “Добролюбов. Разночинец между духом и плотью”, вышедшая в этом году в серии ЖЗЛ, является, по моему мнению, значительным событием в российской гуманитарной мысли. В ней проблематизируется личность одного из самых известных публицистов середины XIX века. Добролюбов при Советской власти подавался как гениальный литературный критик, который, подобно Белинскому, охватил своим умственным взором горизонты российской беллетристики, выделил в ней передовых авторов и перспективы развития литературного процесса. Автор книги убедительно показал нам, что это не так. Добролюбов вовсе не был литературным критиком. Во-первых, он не был им потому, что не старался анализировать художественные достоинства литературных текстов. Во-вторых, он не понимал и идейной стороны разбираемых текстов, систематически приписывая их авторам несуществующие построения. Когда Добролюбов писал о романе или пьесе, то он выражал через них свои собственные политические представления и философские мысли. При этом ни философом, ни политиком он также не был. А кем же он был?
Имея привычку смотреть любую книгу с иллюстраций, я тут же и наткнулся на то, о чем вовсе не подозревал. На фотографиях у Добролюбова руки сложены как-то неестественно; он не знает, куда их девать. У него маленькие глаза, остро смотрящие из-за стекол, толстые губы, лицо в целом одутловатое, что в зрелые годы удачно скрывалось особой формой бороды. Он высокого роста с очень длинными ногами, выражение лица у него скептическое и надменное. Во всем его облике видно большое неблагополучие, прежде всего – неуверенность в себе, плохое ощущение своего тела в пространстве. Такой мужчина, конечно, не мог нравиться женщинам. Отсюда бесконечные странствия по борделям и мучительные романы с проститутками, которых он хотел возвысить до себя. Плоть подавала сигнал бедствия. Добролюбов постоянно болел, и к 25 годам его одновременно съели туберкулез, диабет и болезнь почек.
Насколько хилой была его плоть, настолько же силен был дух. Фотографии тетрадей юного Добролюбова с перечнем прочитанных книг не могут не поразить читателя. 14-летний мальчик свободно читал сложнейшие произведения литературной классики и труды философов, подвергая их строгому разбору. Такой интеллект уже в самом зачатке нельзя назвать иначе, как гениальным.
После иллюстраций я по обыкновению заглянул в конец книги. Там написано: “…Добролюбов же сегодня интересен скорее не своим критическим методом, а противоречивостью своей личности, ставшей символом целого поколения. Идеалы его, кажется, никуда не исчезли” (с. 274). Но был ли Добролюбов впрямь интересен современникам своим критическим методом? Вряд ли. Он был интересен, скорее, своими политическими взглядами и своим мнением о том, какой должна быть истинная литература. Далее, интересен ли Добролюбов сегодня противоречивостью своей личности? Разумеется, нет. Добролюбов сегодня забыт как личность, и его противоречия интересны только историкам русской литературы. Что же касается революционных идеалов Добролюбова, то они не имеют в современной России большой популярности. Таким образом, я понял, что с выводами А.Вдовина я не согласен. И только затем начал читать книгу от начала к концу.
Самый замысел автора по разоблачению двойственности Добролюбова оказался неудачным. Дело в том, что Добролюбов никогда не принимал целибата и не клялся в вечной девственности. Поэтому его хождения по борделям не должны восприниматься как измена некоему разночинскому идеалу в области половой жизни. Такого идеала просто не было. После биографии Чехова, написанной Д.Рейфилдом, мы знаем, что великий классик просто-таки не вылезал из борделей и старался, где только возможно, попробовать местную женщину (о чем охотно сообщал в письмах). Чехов тоже разночинец. Но сказать, что он метался между духом и плотью, нельзя. Такая жизнь была в порядке вещей для русских мужчин 19 века. Ни Добролюбов, ни Чехов не демонстрируют какого-то революционного отклонения в поведении. Если же иметь в виду, что А.Вдовин хочет разоблачить Некрасова, якобы приукрасившего жизнь Добролюбова в своем стихотворении о подчинении страстей рассудку, то опять ничего не выйдет. Страсти не заставили Добролюбова пускаться во все тяжкие, т.е. играть в карты или запивать по неделям. Никакие страсти не могли отвратить его от ежедневного интеллектуального труда, лишить его чувства долга перед журналом и товарищами. И Некрасов прав, когда он пишет: “Суров ты был. Ты в молодые годы / Умел рассудку страсти подчинять”. Он же не пишет, что у Добролюбова вовсе не было страстей. Да, Добролюбов был суров и умел подчинять рассудку свои бордельные истории. Никакой двойственности в нем не оказалось. Монахом он быть не собирался, но жил, главным образом, своими интеллектуальными интересами, в которые пытался вовлечь и своих пассий. А вот для последующих поколений российских революционеров такое поведение могло выглядеть как компрометирующее героя. Отсюда попытки Чернышевского и остальных сделать из давно умершего друга святого мученика, подхваченные позднее большевиками. Мне кажется, что автор книги немножко оказался в зоне влияния этой анахроничной тенденции, и разоблачал своего героя по лекалам позднейших ханжеских эпох, но не той, которая сформировала Добролюбова.
Несмотря на неубедительность основной идеи автора книги, его труд обладает несколькими большими достоинствами. Первым таким достоинством является исследование связи между русской литературой и европейской философией. А.Вдовин очень убедительно показывает, что формирование философских воззрений Добролюбова происходило под влиянием Л. Фейербаха, а культ Добролюбова-героя создавался по схеме Т.Карлейля. Расхождение Л.Толстого с этим кругом литераторов и мыслителей был неизбежен, поскольку Толстой был гегельянец, и его концепция “Войны и мира”, конечно, навеяна “Лекциями по философии истории”. Вторым несомненным достоинством книги является развенчание нескольких легенд – от легенды о рождении в семье бедного священника до легенды о тосте в честь Белинского на вечере 1858 г. За это будущие поколения историков литературы не один раз будут благодарны автору. Третьим достоинством следовало бы считать обнаружение присутствия интимной жизни Добролюбова в романах Чернышевского. Это доказано сопоставлением дневников и писем Добролюбова с текстами романов. Но есть у книги и самое большое достоинство, которое выводит ее из заданного критического тона в пространство – не побоюсь сказать – метафизики. То, что я давно уже понял про Добролюбова, оказалось отчасти высказано в книге А.Вдовина, и я искренне порадовался за собрата по пониманию.
А.Вдовин удивительно точно осознал в статьях Добролюбова противоречие между его тезисом об отражающем характере литературы и его чувством литературы как точного общественно-политического прогноза. Из этого далее следует очень многое. Добролюбов, в отличие от Чернышевского, не остался в лоне Фейербаха. Он резко вырвался вперед силами только собственной интуиции. И эта интуиция была поразительной. Прежде всего, Добролюбов выдвинул на первый план проблему прав человека, придумав в русском языке и само это словосочетание “права человека”. Он понял, что правами обладает любая человеческая личность. Отсюда его требование народности в литературе. Глянув поверх эпохи, Добролюбов увидел мысленным взором литературные произведения, созданные выходцами из простого народа: и Горького, и “Тихий Дон”, и рассказы Шукшина, и прозу деревенщиков. Он увидел и то, что наука будет заниматься творчеством крестьян, изучать жизнь рабов и всех угнетенных слоев населения, предоставляя им самим право на слово. Начало этому процессу положил он сам исследованием пословиц Новгородской губернии. Далее, Добролюбов почуял освободительную силу литературы. Разбирая “Грозу” или “Обломова”, он на самом деле видел в них произведения, которых еще не было. То есть, видел не написанное, а потенциал написанного для общественной жизни. Прекрасно сказано об этом у А.Вдовина: “…Добролюбов был убежден: будущее уже существует, но скрыто в ужасной реальности. Задача “реального критика” – распознать признаки грядущего и рассказать о них прогрессивной читающей публике. “Реальный критик” – это диагност-социолог, едва ли не санитар, который должен в большом количестве больных и трупов найти признаки спада эпидемии и на этом основании заявить о скором выздоровлении популяции” (с. 153).  Далее, Добролюбов, оттолкнувшись от фейербаховского понятия “натура”, силой интуиции приходит к выводу, что “натура” автора делает для художественного произведения больше, нежели его идейные убеждения. И важно не то, что хотел написать автор, а то, что написалось в итоге и видимо общественному сознанию. Это уже предвестие бахтинского “диалогизма”, т.е. диалога хронотопов автора и читателя. Наконец, Добролюбов в своих стихотворениях, статьях и заметках предвидит будущее России как президентской республики и предсказывает гибель царской семьи. Этот человек способен настолько далеко проникать в будущее, что его сатирическое стихотворение “Сирия и Крым” заставляет современного читателя похолодеть от дежавю. Все эти аспекты, обозначенные в книге, указывают на очень необычное явление – именно, на дальнодействие Добролюбова. Белинский, Чернышевский и Писарев остались кумирами своего 19 века. Добролюбова же начали всерьез изучать и понимать только через полвека. В середине прошлого века появились исследования о Добролюбове-фольклористе и даже о Добролюбове-антиковеде.  Слишком многое было им предсказано и обозначено. Остается еще рассмотрение трудов Добролюбова по религиям Востока. Там исследователя тоже ожидают интересные сюрпризы в виде скачков мысли в методологию будущего века.
Напрасно А.Вдовин пугается словосочетания “революционный демократ”, заменяя его на “социального демократа”. Добролюбова нельзя назвать в политическом аспекте “постепеновцем” и эволюционистом. Он постоянно торопил и себя, и события. Все сочувственные статьи об итальянской революции, как и письмо против Герцена, свидетельствуют о том, что Добролюбов ждал именно революции и республики как ее следствия. Что Добролюбов, почуявший “новых людей” в России, был убежденным западником (даже его женщины были сплошь иностранки) и ничего не имел против распространения западных способов освобождения рабов в России. Причем в качестве образца государства будущего он откровенно называл США. Нужно говорить об этом без экивоков.
Теперь о недостатках книги. Не будучи специалистом, обращу внимание лишь на несколько очевидных огрехов. Во-первых, Добролюбов не умирал на двадцать пятом году жизни (как на с. 239). Если он родился 24 января 1836 г., а умер 17 ноября 1861 г., то прожил все 25 лет и умер на двадцать шестом году. Во-вторых, очень позабавило объяснение имени Джембулат: “Вероятно, получилось путем соединения имени героя лермонтовской поэмы “Хаджи Абрек” Бей-Булата и названия аула Джамат” (с. 16). Если даже просто заглянуть в Google, то сразу найдешь там имя Джембулата Айтекова и всю популярную в 1840-е годы историю о верности сотника Андрея Гречишкина воинской присяге, несмотря на куначество с Джембулатом.  В-третьих, в разделе о посмертной биографии Добролюбова не упомянуто важнейшее событие, ставшее поворотным пунктом всей русской истории. Это студенческая демонстрация 1886 г. в день 25-летия смерти Добролюбова. В демонстрации принимали участие Александр и Анна Ульяновы. Полиция жестоко разогнала студенческую процессию, после чего Александр принял решение об участии в террористической группе Шевырева. Обратим внимание, что демонстрация была 17 ноября, а “Террористическая фракция” Ульянова-Шевырева создана в декабре 1886 г. Так имя Добролюбова послужило платформой для всех последующих революционных событий в России.
Зададимся теперь вопросом: кто же такой Добролюбов? А.Вдовин убедительно показал, что он не критик литературы, поскольку его мало интересовала эстетическая сторона действительности. Да, он публицист, но мало ли было публицистов! Нет, Добролюбов это совсем иное явление. Он духовный деятель, могучий пророк, который видел будущее именно таким, каким оно и стало. Он, как говорила Книппер о Чехове, “холодный человек будущего”, плохо понимавший и плохо понятый современниками, но бывший проводником на путях к целям, которых в его время не видел никто. Эти цели располагались по всему периметру цивилизации – и в политике, и в литературе, и в филологии, и в исторической науке. Поэтому Добролюбов жив для сегодняшнего дня, и привлекает наше внимание не мнимой двойственностью своей личности, а, напротив, удивительной цельностью своего проникновения за горизонт времени.
Своим строго научным, глубоко продуманным трудом А.Вдовин воскресил Добролюбова для нашей эпохи. Посмотрим, чем обернется это воскрешение.

  • 1
Спасибо, после такой рецензии невозможно не прочесть книгу.

-На фотографиях у Добролюбова руки сложены как-то неестественно; он не знает, куда их девать. У него маленькие глаза, остро смотрящие из-за стекол, толстые губы, лицо в целом одутловатое, что в зрелые годы удачно скрывалось особой формой бороды. Он высокого роста с очень длинными ногами, выражение лица у него скептическое и надменное. Во всем его облике видно большое неблагополучие, прежде всего – неуверенность в себе, плохое ощущение своего тела в пространстве. Такой мужчина, конечно, не мог нравиться женщинам.

Я тоже пошел смотреть фотографии.

Вижу на них молодого и красивого парня, непонятно почему он не должен девушкам нравиться. В Вике отзывы сокурсников:

"Доб-в поражал нас своим видом очень благовоспитанного юноши, скромного, изящного, всегда хорошо одетого, с нежным, симпатичным лицом. Он был похож на красную девушку…"


Вы сами ответили на свой вопрос. Может ли женщина полюбить красную девушку? Может, если она лесбиянка.

Еще вопрос, какие были в 19 веке представления о "благополучном" и уверенном в себе мужчине.

Это к Тургеневу и Толстому. У них именно такие.

"Третьим достоинством следовало бы считать обнаружение присутствия интимной жизни Добролюбова в романах Чернышевского."
Вряд ли можно это считать открытием. Набоков достаточно подробно писал об этом.

Одно дело домыслы писателя, и совсем другое - доказательства архивиста. Набоков не знал интимных писем Добролюбова.

Он точно ссылался на дневники Чернышевского, в которых многое описано. Возможно, также на воспоминания очевидцев.

Нетривиально. Большое спасибо за мысли!

С диабетом тогда дольше года не жили.
Про Чехова и maisons de tolerance. Не верю. У Чехова рассказ "Припадок" есть. Написавший "Припадок" вряд ли стал бы дальше "убивать одним из пятисот одну беззащитную женщину". У меня нервы крепкие, у меня похожее на "Припадок" было только, когда оказалось, что для МОИХ ЛИЧНЫХ планов нужно сделать то, что мне показалось подлостью.

  • 1
?

Log in

No account? Create an account